Эти порывы к свободе мысли делают честь государю; ему прилично не обольщаться словами, с которыми являются к нему, и искчть за стенами дворца общественную, народную мысль, чтобы отвечать ей, просвещать ее, умерять ее и направлять ее. Но этот дар говорить одному недостаточен для государя во Франции. Его мысль должна встречать отголоски, которые не были бы льстивыми; а для этого нужно, чтобы она могла встречать и противоречия. Эти условия необходимы для того, чтобы составлялось общественное мнение и чтобы страна принимала участие в событиях своей истории. Без того страна впадает в дрсмэту и расслабление. Благодаря превосходном военной организации она может быть способна на великое и удачное усилие; но сам государь чувствует, что это усилие не могло бы быть продолжительным, а в особенности, что оно нуждается в поддержке успехом, что ему трудно было бы перенести испытание неудачи. Государи думают справедливо, когда полагают, что всеобщая апатия -- дурной пьедестал для них: их величие основывается на величии и силе их опор; а хороши только те опоры, которые не подгибаются, а выпрямляются от ударов.
Мы привели два примера невыгоды молчания и для войны, и для мира. Мы показали, как сам император мог почувствовать эти невыгоды, и как он помог им. Мы приведем третий пример. Он будет взят из сферы менее высокой; он показывает, как болезнь молчания тревожит также некоторых просвещенных сановников и администраторов империи.
Теперь собраны департаментские советы, и один из бывших депутатов, граф д'Оссонвиль, написал для них письмо, которое они прочтут с пользой для себя. Г. д'Оссонвиль убеждает департаментские советы высказывать их политические мнения. Нам не удивительно слышать такой совет от г. д'Оссонвиля, принадлежащего такой школе и такой эпохе, которая любила прения. Но речи, произнесенные гг. де-Морни и де-ла-Героньером при открытии пюй-де-домского и верхневьенского департаментских советов, показывают нам, как просвещенные сановники и администраторы империи подобно императору желают, чтобы обычай прений несколько возвратился в умы. Эти обе речи чисто политического содержания, которое натурально вызывало к прению. Если они не вызвали его, это потому, что ныне в выборных корпорациях трудно встречать людей, способных противоречить. Мы даже убеждены, что префектам нужны будут некоторые усилим в смысле причинном их прежним усилиям, чтобы иметь в департаментских советах людей, которые противоречили бы.
Если бы мы имели честь быть членом пюй-де-домского или верхневьенского департаментских советов, мы отвечали бы на одобрительный вызов к прению, сделанный гг. де-Морни и де-ла-Героньером. Действительно, много можно сказать об этих речах, например о высказанном г. де-Мирни мнении, что наша журналистика в настоящее время не подлежит никаким мерам предупреждения, как будто бы не должно было назвать самою с фитою системою предупредительных мер такую систему, которая принуждает писателя избегать возможности не понравиться администрации под страхом замечаний, временной остановки и даже совершенного прекращения газеты, в которую он пишет. Но мы не имеем притязания вести прения вместо членов департаментских советов. Мы хотим только показать, что люди, наиболее посвященные в мысли императора, делают похвальные усилия для оживления духа прений и для противодействия болезни молчания. Восстановление свободы печати есть одно из лекарств, которые можно испытать против этой болезни. Мы ожидаем этого опыта и обещаем наше смиренное содействие тому, чтобы он был успешен.
Мы не хотим кончить этой статьи, не сделав замечания, которое, быть может, сделали бы многие из наших читателей и которое лучше сделать нам самим. В нынешних размышлениях мы часто говорили об императоре -- это противно нашим прежним привычкам. В прежние времена мы всегда говорили только о министрах, потому что министры в прежние времена были ответственны; теперь они ответственны только перед императором, то есть ответственность лежит теперь на одном императоре. Итак, прение должно относиться к нему. Нам эта новая метода не представляется неприятной; она -- мы твердо убеждены -- не уменьшает нашей свободы, быть может даже увеличивает ее, а естественная почтительность, ею возлагаемая на прения, есть такая обязанность, которую мы принимаем с полною охотою и искренностью".
В сущности статья довольно едка, но по обыкновению "Journal des Débats" написана с дипломатической тактикой, сущность которой состоит в льстивом противоположении либеральных тенденций императора с реакционными мнениями его советников. Если б не они, не эти обскуранты, окружающие императора Наполеона, Франция, по словам "Journal des Débats", давно пользовалась бы гораздо большею степенью свободы, чем теперь, потому что только реакционные мнения окружающих людей мешают императору вполне предаться своей любви к либеральным учреждениям. "Journal des Débats" очень хорошо знает, что взводит на императора ложь, утверждая, будто бы он так подчиняется мнению своих советников и будто бы не его желания управляют Франциею. Но "Journal des Débats" и вместе с ним многие другие либералы полагают, что подобное искажение фактов может быть полезно: они воображают, будто могут обмануть Наполеона III своими похвалами его либерализму, как будто бы он не знает своего образа мыслей и не находит, что желания "Journal des Débats" несовместны с его политическою системою. Дальнейший ход дела послужит новым подтверждением той очевидной истине, что ребяческие обманы совершенно бесполезны: как ни сладко говорит "Journal des Débats" о либерализме Наполеона III, он все-таки не успел обольстить императора.
Кроме этой тонкой, но совершенно ребяческой тактики -- заставить человека сделать то, чего он не хочет, приписывая ему образ мыслей, которого он не имеет, -- кроме этой уловки мелкого либерализма, мы должны обратить внимание и на проглядывающее в статье самохвальство прежними временами, когда партия "Journal des Débats" управляла государством. Послушать этого самохвальства -- а его наслушались и ему поверили очень многие, -- так подумаешь, что при Луи-Филиппе Франция в самом деле пользовалась конституционным правлением. Кто верит этому, тот никак не понимает возможности перехода от Луи-Филиппа к Наполеону III, и такому человеку остается только толковать о глубоком падении Франции, что и делают чрезвычайно многие. На самом деле перемена в действительном порядке дел вовсе не так огромна. При Луи-Филиппе конституция оставалась одною формою, а в сущности господствовало "личное управление". Формою без сущности могут дорожить только техники-специалисты, а толпа не придает ей особенной важности, и потому-то после Луи-Филиппа возможен был Наполеон III: для этого стоило только отбросить форму. Что и говорить, личное управление действует теперь сильнее, нежели в орлеанский период; но разница в степени фактической зависимости действий правительства от общественного мнения тогда и теперь далеко не так огромна, как думают поверхностные люди, ослепляющиеся формою. Мы здесь укажем только на одну отрасль конституционной жизни, составляющую прямой предмет этой статьи, -- на свободу политических газет. Напрасно хвалятся бывшие правители орлеанского периода и "Journal des Débats", их орган, будто бы они покровительствовали полной свободе политической журналистики. На бумаге свобода существовала тогда, но и теперь на бумаге она существует; а на самом деле орлеанское правительство придумало всевозможные тогда средства для ее стеснения. Основание новых газет было очень затруднено требованием огромного денежного залога в обеспечение уплаты штрафов, которым могла подвергнуться газета; враждебные правительству газеты систематически убивались наложением множества огромных штрафов. Такая свобода политических прений, какая приобретена английскими газетами, не принадлежала французской журналистике и при Луи-Филиппе. Важнейший из сентябрьских законов, знаменитых в летописях реакции и изданных с одобрения нынешних защитников свободы, был направлен против свободы газет10. Кроме законов и штрафов, Правительство постоянно старалось убить оппозиционные газеты полицейскими мерами. Таким образом, Наполеон III собственно не внес нового принципа в отношения французского правительства к политическим газетам: и при Луи-Филиппе, как при нем, правительство делало все, что могло, для стеснения свободы враждебной ему журналистики. Вся разница в том, что реакция после 1840 года получила гораздо больше силы, нежели сколько имела после 1830; только потому и стеснение журналистики стало значительнее. Чтобы держать себя подобным образом, у правительства орлеанского периода недоставало не охоты, а только силы. Они не дали французскому обществу привыкнуть к полной свободе журналистики; а если уже существовало правило стеснять по возможности газеты, то натурально, что при усилении реакции легко было ей больше прежнего стеснить их. Теперь "Journal des Débats" жалуется; но его собственная партия виновна в том, что французы остались способны жить без полной свободы печатного слова. Несколько больше стеснения, несколько меньше стеснения -- это уже просто зависит от обстоятельств, когда не было допущено укорениться в умах понятию о совершенной несовместности стеснения с принципом участия общества в правительственных делах. Не Наполеон III, а люди, выставляющие ныне себя либералами, должны считаться истинными виновниками того положения, в которое ныне поставлены французские газеты. Даже и теперь, когда они открыто составляют непримиримую оппозицию, стало быть должны доводить до крайних пределов всю ту Либеральность понятий, к которой способны, даже и теперь они не умеют говорить о свободе печатного слова языком, соответствующим защищаемому ими требованию. Этот недостаток был хорошо раскрыт в статье "Presse" (15 сентября), которая воспользовалась статьею "Journal des Débats", чтобы развить требование в более мужественной форме:
"Г. де-Морни (говорила "Presse") в своей речи при открытии пюй-де-домского департаментского совета объявил, что амнистия составляет "вступление к новой системе, в которую мы теперь входим". Но так как он не почел нужным объясниться точнее, то явился вопрос, в чем же состоит эта система, предназначенная довершить "дело успокоения и примирения". "Journal des Débats", повидимому справлявшийся об этом, извещает нас, что правительство, пораженное вредом, какой наносит общественному духу "болезнь молчания", хочет попытаться излечить эту болезнь возвращением свободы печати. Он ожидает, по его словам, этого опыта, обещает свое "смиренное содействие тому, чтобы он был успешен", и обязывается не злоупотреблять правом, которое будет ему возвращено.
Это обещание мы считаем излишним, чтобы не употребить более сильного слова, и, быть может, читатель найдет, что говорить о свободе подобным образом, значит говорить о ней очень дурно. "Journal des Débats" имеет свои причины быть скромным: он не забывает, что "общие учреждения страны созданы не в видах защиты свободы печати; что общественное мнение довольно равнодушно к этому делу; что администрация, привыкшая к комфорту всеобщего молчания, не будет с удовольствием смотреть на те противоречия, какие может встретить; что защитника мы будем иметь только в одном императоре". Все это столь же странно, как и неверно.
Во-первых, очень странно утверждать, что глава государства единственный либеральный человек в целом правительстве и что теперь исключительно к нему одному должно "относиться прение". "Journal des Débats" признается, что это противно его прежним привычкам; но, прибавляет он, "теперь один император ответственное лицо". Об этом было бы можно сказать много, очень много; но все равно: согласимся, что, будучи один ответственным лицом как единственный властитель, он захочет отдать все свои действия на разбор газетам. Прочнее ли оградится через это свобода? "Journal des Débals" признается, что этот всемогущий защитник "не может быть всегда внимателен, всегда хорошо ознакомлен с делом". Итак, единственным результатом было бы, что смелые слова, внушаемые этим покровительством, правда всемогущим, но неверным, невнимательным или нехорошо ознакомленным или ознакомленным с, делом в превратном виде, отдали бы газеты на произвол администрации, которая будет к ним тогда еще строже и не простит нм того, что они нарушили "комфорт всеобщего молчания". Мы не понимаем, чем утешительна такая перспектива для "Journal des Débats".