Он] говорит, что военно-цензурные правила начинаются следующими двумя параграфами: "1) Не допускать к напечатанию ничего оскорбительного для чести русского войска. 2) Не допускать никаких нападков, ни насмешек на счет какой-либо части наших войск или корпуса офицеров".
Чтобы уметь охранять эти правила, надобно прежде всего уметь понимать [честь].
Честь каждого сословия состоит в том, чтобы не обнаруживать преступного потворства недостойным своим сочленам и сочувствовать всему тому, что нужно для достижения цели, предназначенной этому сословию государственным устройством и желаниями правительства. Русская армия хорошо понимает это и ставит себе за честь радоваться всему, что ведет к искоренению в ее рядах невежества и недобросовестности. Она понимает, что каждое многочисленное сословие заключает в себе нескольких людей, достойных порицания, что честь сословия требует не прикрывать их и не потворствовать им, а стараться исправить их.
Необходимым средством к тому все образованные люди считают литературное изобличение недобросовестности и пороков, потому русская армия с одобрением принимает статьи, способствующие совершенному очищению ее от недостатков. [По собственному опыту редакция "Военного сборника" убедилась в том.] Но г. военный цензор понимает честь не так, как понимает ее огромное большинство офицеров русской армии, он недоволен, он находит предосудительным для чести русской армии направление "Военного сборника".
О направлении "Военного сборника" каждый может судить сообразно развитости своих понятий. Но как бы ни судил кто, не должен упускать он из виду одного факта: направление "Военного сборника" придано этому изданию не редакциею, не начальством гвардейского штаба, а самими офицерами русской армии. Тот, кто осуждает это направление, не должен забывать, что он идет против чувств огромного большинства русских офицеров. [Дело это известно всем, кто следит за литературою. Полковнику Штюрмеру оно не было известно только потому, что он по собственному признанию оставался чужд литературного движения] .
Редакция из множества получаемых ею статей выбирала к напечатанию те или другие не по различию в их направлении, а единственно по степени их занимательности, дельности и достоинству изложения. Относительно направления выбор был невозможен, потому что решительно все без исключения статьи были проникнуты одинаковым направлением. Даже полковник Штюрмер не мог не заметить этого: в записке о "Военном сборнике", приложенной к докладу о направлении литературы вообще, он говорит сам, что четыре статьи, написанные -- одна пехотным армейским офицером, другая артиллерийским, третья стрелковым, четвертая казачьим и помещенные в первой книжке "Сборника", заслуживают особого внимания (собственные слова полковника Штюрмера), с одной стороны, по важности рассматриваемых предметов и видимому сходству, почти тожественности взгляда на оные, а с другой -- потому, что случайное совокупление сих четырех голосов может быть принято неопытным читателем за глас большинства всей армии" 4.
Если бы полковник Штюрмер сам был опытным судьею в литературных делах, то он понимал бы, что, написав эти слова, он безвозвратно осуждает сам себя. Что говорит он этими словами? Он говорит, что четыре офицера, принадлежащие к совершенно различным родам войск, думают о положении нашей армии, ее потребностях, достоинствах и недостатках совершенно одинаково. Редакция может прибавить, что эти офицеры живут в различных концах России: один -- в Петербурге, другой -- в деревне на севере России, третий -- в Оренбургском крае, четвертый -- в районе расположения Первой армии. Взгляды этих людей, не видевших друг друга в лицо, сходны, по словам полковника Штюрмера, до тожественности. Если б их мысли были их личными частными мнениями, они разошлись бы между собою хоть в чем-нибудь. Но они говорят совершенно одно и то же. Ясно, что каждый из них выражает общее мнение, одинаковое во всех частях войск. Сходство простирается до того, что полковник Штюрмер не может разделить этих четырех статей одну от другой и в своей записке разбирает их все вместе, как будто одну статью. Да и как мнению, выражаемому этими четырьмя статьями, не быть одинакову во всех частях армии, когда во всех частях происходит одно и то же, когда в одно и то же время правительство получает известия об одинаковых злоупотреблениях в Кронштадте, в Петровске, в Саратове и Балашове? Если бы полковник Штюрмер понимал значение того, что сам говорит, он или не написал бы этих слов, или знал бы, что, написав их, он сам себя опроверг, или чувствовал бы по крайней мере, что после этих слов, осуждая "Военный сборник", он осуждает большинство офицеров русской армии. Ведь он сам прибавляет, что впечатление, производимое сходством осуждаемых им статей, представляет их за "голос большинства всей армии"; в другом месте своей записки о "Военном сборнике" он положительно говорит, что направление осуждаемого им журнала пользуется сочувствием в армии.
Надобно ли объяснять после этого, что такое делают люди, возбуждающие правительство против статей, служащих выражением мнений большинства русской армии и награждаемых по собственному признанию этих людей сочувствием [всей] армии? Понимает ли полковник Штюрмер, что он делает, желая возбудить неудовольствие правительства против чувств всего сословия офицеров русской армии? И чем заслужило сословие наших офицеров этот гнев? Разве тем, что хочет быть еще лучшим, нежели каково оно теперь? Или тем, что, по собственным словам полковника Штюрмера, "офицеры нашей армии принесли в недавнее время престолу и отечеству столько благородных жертв, которых прах еще не остыл и раны еще не закрылись?"
[Если понятие чести, доступное даже малообразованным людям, представляется полковнику Штюрмеру в таком странном виде, что все сословие наших офицеров он обвиняет в нарушении первого параграфа военно-цензурных правил, охраняющего честь армии, то еще менее способен он понимать второй параграф этих правил, охраняющий отдельные части войска и корпус офицеров от нападок и насмешек: понятие нападок и насмешек, свойственное только образованному обществу, конечно, не может быть доступно человеку, который по собственному признанию не знаком с литературою, составляющею одну из необходимых принадлежностей образованного общества.
Смысл второго параграфа ясен для человека сколько-нибудь развитого умственно.] Первым параграфом военно-цензурных правил охраняется честь всей армии; второй параграф охраняет честь каждой отдельной части войска и корпуса офицеров в особенности. Говоря о нападках и насмешках, второй параграф [военно-цензурных правил], конечно, разумеет нападки и насмешки, предосудительные для чести того или другого рода войск и корпуса офицеров: это видно из соображения его с первым параграфом.