Но кроме насмешек, оскорбительных для чести, есть невинная шутка, над которою в образованном обществе весело хохочет первый тот самый, к кому она относится. Известно, что человек умственно неразвитый не понимает разницы между этой шуткой и оскорбительною для чести насмешкою. Он становится смешон или отвратителен, оскорбляясь тем, что нимало <не оскорбительно.
Теперь посмотрим, как понимает полковник Штюрмер второй параграф военно-цензурных правил и чего требует он от наших офицеров. Вот его собственные слова: "Когда в недавнем времени фельетонист Де-Пен позволил себе упомянуть о подпоручиках, которые к ущербу дамских нарядов являются на балы в мундире" (дело шло вовсе не о мундире), "то хотя статья его и не заключала, повидимому, ничего лично оскорбительного, однакож порицание носить мундир в обществе показалось военным людям обидным. Не одни только подпоручики" (нет, они одни), -- "все офицерское сословие признало себя оскорбленным, и офицеры разных чинов" (нет, только одни подпоручики), "разных команд и из разных городов потребовали удовлетворения от редакции журнала. Может быть, они обнаружили в этом случае излишнюю щекотливость, можно также упрекнуть дравшихся подпоручиков в неблагородном окончании дуэли с Пеном, но за всем тем надобно согласиться, что первоначальный порыв негодования офицеров произошел из понятия об оскорблении их звания и что это сильно развитое чувство чести составляет главнейшую долю нравственной силы французской армии. Из этого, наконец, видно, в какой степени необходимо ценить это чувство в армии и охранять от незаслуженных нападков".
Полковник Штюрмер хвалит поведение французских подпоручиков в истории с фельетонистом Пеном. Надобно изложить эту историю, чтобы видеть, какие понятия о чести офицера имеет полковник Штюрмер. Рассказывая в забавном виде о каком-то бале и подсмеиваясь над всеми лицами, тут бывшими, Пен сказал между прочим, что был на бале один подпоручик, который плохо умел танцовать и по неловкости разорвал шпорою платье дамы, с которою танцовал. Само собою разумеется, что все действующие лица, и в том числе подпоручик, были выдуманы. Кажется, тут не было обиды никому, но французские подпоручики обиделись. [Такой гнев был бы непонятен, если бы не знали мы о том, какое место занимают в обществе французские офицеры (кроме офицеров специальных родов оружия). Они составляют не самое уважаемое, как у нас, сословие, а напротив, наименее уважаемое. Это незавидное положение зависит от многих обстоятельств, между прочим от того, что молодые люди хороших фамилий или зажиточного состояния почти никогда не избирают военной карьеры во Франции: сословие пехотных и кавалерийских офицеров пополняется в этой стране такими людьми, которые у нас служат канцеляристами в земских и уездных судах. Не получив решительно никакого воспитания, они нг умеют держать себя в светском обществе.] Может ли благовоспитанный человек принимать в обиду шутки над неловкостью его манер? Он чувствует, что сделался бы через это смешным и пошлым; он знает, что ему следует первому от души смеяться при этих шутках, и действительно смеется от души, понимая, что ловкость или неловкость манер не возвышает и не унижает его чести. Французские подпоручики, обидевшиеся шуткою Пена, только выказали себя людьми действительно неблаговоспитанными и смешными.
Но тем не кончилось дело: этих обиженных собралась целая ватага, и все они послали вызов Пену драться поочередно с каждым из них. Если целое общество считает нужным загладить посредством дуэли оскорбление, нанесенное ему отдельным лицом, то между порядочными людьми принято за правило, чтобы это общество выбирало от себя одного, так сказать, депутата, который бы дрался один от имени всех. Нарушив это правило, подпоручики, составившие ватагу, показали себя людьми не только неблаговоспитанными и смешными, но и неблагородными.
И этого мало. Первым поставили они драться против Пена такого офицера, который служил учителем фехтования. [Они хотели наверняка убить Пена, как трактирные герои во фризовых шинелях наверняка обыгрывают купеческих сынков на бильярде.] Они выставили человека, который наверняка должен был убить Пена, так чтобы до них не дошла и очередь драться, а между тем каждый из них хвастался своим вызовом. Это было уже поступком не просто людей смешных, неблаговоспитанных и не совсем порядочных, но прямо делом низких, трусливых хвастунов, делающих подлость. Мы уверены, что в целой нашей армии не найдется ни одного офицера, который бы согласился участвовать в подобной подлой штуке, [а во французской армии таких подпоручиков сошлись целые десятки].
И этого всего мало. Низкий бандит, избранный от целой ватаги, чтобы наверняка зарезать человека, плохо владевшего шпагой, не успел первым ударом зарезать его: ра<на была не смертельна, однакоже была так тяжела, что Пен выпустил из рук шпагу и зашатался падая. В эту минуту господин учитель фехтования, прицелившись хорошенько, воткнул шпагу в грудь обезоруженного, падающего противника и проткнул его насквозь. В нашей армии, слава богу, не бывало еще примера, чтобы офицер совершил подобную гнусность. Но если бы она свершилась, нет сомнения, что все до одного офицеры того полка, к которому принадлежал бы негодяй, потребовали бы, чтобы он снял мундир, им обесчещенный, потребовали бы, чтобы этот человек был предан военному суду, подвергнут позорнейшему наказанию, чтобы над его головой была сломана шпага, которую он осквернил. [Ватага французских подпоручиков, напротив того, осыпала своего достойного сотоварища выражениями признательности.]
И чувства этих-то людей осмеливается полковник Штюрмер ставить в пример нашим офицерам! Он не понимал, как подл, как гнусен поступок, выставляемый им за пример для подражания русским офицерам. Таким ли людям, которые не знают различия между чувством чести и гнуснейшей подлостью, таким ли людям охранять честь русской армии? Им ли учить кого бы то ни было пониманию чести?
[Полковник Штюрмзр, конечно, также не знал о последствиях поступка, заслужившего от него похвалу. Он не знал, что в целой Европе от Португалии до России поступок французских подпоручиков возбудил негодование и уронил честь французской армии. Неужели он хочет, чтобы наших офицеров презирала вся Европа?
Но нет, мы забываем, что] он извиняется незнанием и непониманием; он просто хотел похвалить французскую армию, -- намерение доброе, только случай к похвале выбран неудачно.
Может быть, не совсем удачна и вообще его мысль ставить французскую армию примером для русской в делах чести 6. Первый долг чести для армии -- верность правительству. Что же делала французская армия в последние [семьдесят] лет? Она изменила [Людовику XVI в 1792 году, она изменила директории в 1797 году, она изменила Наполеону I в 1815 году, она изменила] в 1830 году Бурбонам, она изменила в 1848 году Людовику-Филиппу, она изменила своим генералам, возмутившись против них 2 декабря 1851 года, она теперь готовится изменить Наполеону III; под Севастополем она уже кричала "vive la rИpublique!" Она храбра на поле битвы, но она при каждой смуте покрывала себя бесчестием в Париже. Каждый раз она зверски резала стариков и женщин при начале народного волнения, и каждый раз, как только волнение усиливалось, покидала свои знамена и фратернизировала с мятежниками 6. Это ли чувство чести, которое ставят в пример русской армии противники "Военного сборника"?