[Способ передачи литературных произведений полковником Штюрмером напоминает известный рассказ денщика о том, какую "комедию" видел он в театре 11. "Девушка, красивая из себя такая, завела шашни с черным таким генералом; генерал-то муж-, чина уж в летах, однако такой видный и здоровый; известно, убежала к нему от отца. Нашли ее через полицию, привели в квартал; отец ее принялся ругать; а она ему, бесстыдница, прямо в глаза говорит: "я с моим черным по любви живу, с ним связь имею". Нечего делать, надо стыд прикрыть, повенчали. Только вот, долго ли, коротко ли, завелся у черного-то генерала адъютант, молодой такой, ловкий, да и подъехал к генеральской жене, чтобы себе место хорошее через нее получить. Она сдуру-то и попроси мужа за своего любовника, а сама любовнику подарила платок мужнин. Генерал-то как увидел свой платок у любовника, догадался, ну, и добрые люди тоже ему рассказали. Он говорит: когда девического своего стыда не сберегла со мной, так и мужчина стыда, известно, не сбережет. Возьми генерал да и удуши жену, -- в пьяном виде был; ну, а как хмель-то прошел, он видит, плохо дело, самому в Сибирь итти, за смертоубийство, то-есть; ну, наложил на себя руки".

Так один из посетителей театра понял и пересказал содержание "Отелло". Точно так же полковник Штюрмер передает содержание тех немногих повестей и статей, которые удалось ему прочесть.

Нет сомнения, что человек с подобным развитием и подобной добросовестностью совершенно способен понимать условия, при которых литература может существовать и приносить пользу. Он начинает философствовать об эстетике и греческой мифологии, начинает законодательствовать в литературе.] 12

Он говорит, во-первых, что литература "должна преследовать только те пороки и недостатки, которые действительно существуют, и представлять типы, действительно взятые из среды общества"; но именно так и действует русская литература. Все повести и статьи, на которые он нападает, могут служить тому примером. В одной из них ("Внук русского миллионера") изображается, каким образом богатый купеческий сынок проматывает наследство, доставшееся ему после деда. -- разве этот тип не действительно взят из среды общества? Что другая повесть или, точнее говоря, роман ("Тысяча душ") верно изображает действительную жизнь наших губернских городов, это решено всею русскою публикою, которая с громким одобрением приняла превосходный роман одного из первых писателей нашего времени. О том, скучно ли жить одному в деревне, вдали от всех товарищей (первая из статей "Военного сборника", осуждаемых полковником Штюрмером), может сказать каждый армейский офицер. О том, выдуманные ли факты изображены в отрывке из "Морского сборника", который также осуждается полковником Штюрмером, может свидетельствовать морское начальство. Взяты ли из действительности факты, изображаемые в третьей статье ("Голос из армии"), благоволил решить сам государь император, удостоивший своего одобрения эту статью, особенно осуждаемую полковником Штюрмером.

Итак, верны ли действительности, правдивы ли те статьи, которые осуждаются полковником Штюрмером? Лучше было ему не поднимать этого вопроса, который не может быть решен в его пользу.

Вторым правилом для литературы полковник Штюрмер ставит: "Не представлять явлениями общими тех недостатков и пороков, которые составляют случаи частные, встречающиеся редко". Нельзя не улыбнуться, видя, что эта мысль, относящаяся к дарованию, а вовсе не к направлению беллетриста, ставится полковником Штюрмером за общее правило для всей литературы. Беллетрист талантливый всегда изображает такие типы, которые не составляют случаев частных, а принадлежат к характеристическим чертам общественной жизни; писатель без таланта никак не умеет достичь этого. Итак, полковник Штюрмер ставит в обязанность цензуре запрещать все написанное беллетристами мало талантливыми. К чему такое жестокосердие к людям, и без того уже обиженным природой? Не лучше ли согласиться с цензурным уставом, который предписывает цензуре судить о направлении писателя, предоставляя уже публике разбирать, сколько таланта имеет писатель. [Но забавнее всего, что эстетическое качество, возводимое полковником Штюрмером на степень цензурного правила, может относиться только к беллетристике, а полковник Штюрмер хочет поставить его законом для всех отраслей литературы. Каким образом, например, составить хотя бы статью о войне 1812 года, если литературе не следует изображать "случаев частных, встречающихся редко"? Ведь каждое историческое событие происходило только один раз, составляет частный случай.]

Последнее из своих правил полковник Штюрмер излагает в таком странном виде, что одна фраза его прямо противоречит другой. Вот начало: "В отношении пороков и злоупотреблений, караемых законами, достаточно, чтобы законы исполнялись; а потому литературе остается только представлять на суд публики всю гнусность зла". Эти слова означают, что литература должна обличать зло, караемое законом. [Прекрасно;] но что далее? "Нередко случается также, что подробные описания злоупотреблений научают плутов тому, чего они еще не знали". Стало быть, литература должна скрывать зло? И какая верная мысль: плуты научаются плутовать из литературных рассказов, карающих плутовство! После этого воры не научаются ли воровать из Уложения о преступлениях? [Иной вор, например, занимался простым воровством; но вот он прочел в Уложении о преступлениях, что другие занимаются воровством со взломом, и сам принимается производить воровство со взломом. А другой прочтет в том же Уложении статью об изнасиловании молодых девушек, подумает про себя: "так вот что, значит возможно насиловать малолетних девушек!", и тотчас же изнасилует какую-нибудь несчастную девочку.]

Составив общие правила, он занимается далее применением их к военному сословию.

"Военное сословие составляет, как и все другие, часть народа. Оно имеет как общие, так и свои собственные страсти, недостатки и пороки. Оно не лучше и не хуже других сословий и подлежит наравне с прочими литературному представлению дурной стороны ума и сердца".

Справедливо. Но в таком случае о чем же хлопотать, зачем говорить, что честь военного звания унижается, когда оно подвергается литературному изображению точно в такой же степени, как прочие сословия, которые нимало не принимают за оскорбление своей чести такие изображения?