К почтовой прозе не привык,
кажутся теперь анахронизмом. В русском языке -- этом неисчерпаемом сокровище всевозможных слов и оборотов, легко отыщутся точные речения для замены речений иностранных, которых у нас много и которые, собственно говоря, нет надобности и переводить, потому что они понятны всем, мало-мальски грамотным людям.
Новейшее, если не последнее, доказательство неистощимого богатства нашего языка мы видим в объявлении "Об издании "Современника" в 1857 году ("Московские ведомости", No 114). В нем, между прочим, сказано:
"Взаимный обмен мыслей, здесь (в "объявлении") изложенных, имел своим последствием обязательное соглашение между редакцией) "Современника" и несколькими литераторами..."
"Обязательное соглашение!." да что ж это иное, как не контракт? Двумя русскими словами заменено здесь одно иностранное, и не только заменено, но и определено в точности. Можно было, пожалуй, распространить это определение, как и распространяют его французы, говоря, что контракт -- c'est une convention par laquelle une partie s'engage à faire ou ne pas faire quelque chose, ou plus spécialement l'acte même qui forme la preuve littérale de l'engagement contracté {Это условие, по которому одна сторона обязуется сделать что-нибудь или не сделать чего-нибудь или, в более специальном смысле, самый акт, который составляет письменное доказательство заключенного соглашения. -- Ред. }, но какая в том надобность? Французы, по бедности языка своего, принуждены bon gré mal gré {Волей-неволей. -- Ред. } пускаться в длинные объяснения и перифразы. Богатый язык наш не имеет в том никакой надобности: он гордо произносит: обязательное соглашение! и каждый понимает, что это значит, хотя бы подле этих слов и не стояло в скобках слово контракт.
Какая милая светскость в этих французских фразах! "Отечественные записки" могут вспомнить, каковы были их суждения о подобных остротах "Листка для светских людей": этот несчастный журналец, на который некогда с таким справедливым состраданием смотрели "Отечественные записки", писался совершенно таким же языком и достоинство его юмора было совершенно таково же, как в строках, которыми начинается филиппика против "обязательного соглашения"5. Попробуем объяснить "Отечественным запискам", в чем они ошиблись, увлекшись несправедливою досадою.
Итак, продолжают "Отечеств[енные] зап[иски]", "заключен контракт между несколькими литераторами и редакторами "Современника" -- это что-то неслыханное в нашей литературе". Если бы и действительно это было дело неслыханное, из того не следует еще, что это дело дурное, а только то, что это дело новое. Первая железная дорога, первая печатная книга -- все это были дела неслыханные до того времени, и, однако же, дела очень хорошие. Но действительно ли взаимные обязательства между литераторами и журналистами новость в нашей литературе? Каждому известно, что вовсе не новость. Журналу всегда необходимо сотрудничество нескольких лиц; журнал всегда бывает делом общего труда, а общий труд невозможен без взаимных обязательств между лицами, его разделяющими. Кажется, все это просто и неоспоримо? Кажется, все это по собственному опыту известно каждому русскому литератору или журналисту с того времени, как существуют у нас порядочные журналы. А кому неизвестно, может узнать хотя бы из биографии Пушкина, приложенной к новому его изданию. Чему же дивятся "Отечественные записки", если некоторые из наших лучших литераторов вступили с "Современником" в такие отношения, в какие вступал Пушкин с одним из тогдашних журналов? Мы несколько раз перечитывали статейку "Отечественных записок" и никак не могли найти в ней ясного выражения относительно предмета их удивления и жалобы. Все ограничивается какими-то смутными возгласами. Мы не удивляемся этой темноте: кто чувствует, что жалоба его неосновательна, досада несправедлива, всегда старается запутать и затемнить дело; но кто не смеет ясно выражать своей жалобы (чувствуя, что она неосновательна), должен быть не слишком щедр на упреки другим, особенно, когда эти другие заслужили общее уважение. Кто не только без всякого права оскорбляет темными намеками людей, уважаемых обществом не только за их талант, но и за высокую безукоризненность их душевного благородства, тот подвергает себя опасности показаться обществу человеком другого рода.
Клевета пятнает в общем мнении не того, на кого клевещут, а того, кто клевещет.
Предоставляем нравственному чувству читателей судить о следующих выражениях "Отеч[ественных] записок".
К литератору преимущественно относится строгий приказ русской пословицы: "давши слово -- держись". Он больше, чем кто-либо другой, обязан быть рабом своему слову. Он до того ему крепок, что в другой крепости или в другом рабстве не видит ни малейшей нужды. Давая слово, он вместе с ним кладет и честь свою, потому на каждое свое слово смотрит как на parole d'honneur {Честное слово. -- Ред. }. Поэтому "обязательное соглашение", в отношении к литераторам -- странный плеоназм, бросающий грустную тень на обе обязывающиеся стороны. Разве соглашение или согласие, произнесенное просто-напросто голосом, то есть выраженное изустно, не есть своего рода обязательство? Чем же другим может быть оно в благородном звании литератора?