Вражда

Стр. 723, 25 строка. В рукописи после слов: "1856, No 8)", следует: Г. Галахов, увлекшись враждою против "Современника", написал дурную статью, наполненную несправедливых придирок. "Отеч[ественные] записки", увлекшись тою же враждою, напечатали ее, хотя она очень скучна и лишена всяких достоинств -- вражда против "Современника", как видно, может заменять собою, по мнению "Отеч[ественных] записок", всякие достоинства.

Не можем

Стр. 723, 30 строка. В рукописи: Державина",-- ученость, как видим, необыкновенно обширная.

Затем в "Современнике" напечатан следующий текст ответа Галахову, принадлежащий Добролюбову:

Г. Галахов напечатал 43 страницы, которых цель -- "доказать односторонность или неверность выводов", заключающихся в нескольких строках статьи г. Лайбова в "Современнике" и относящихся к "Былям и небылицам" императрицы Екатерины. Такая честь должна, конечно, быть очень лестною для г. Лайбова: он лицо совершенно неизвестное в литературе, а г. Галахов успел уже приобрести известность, как между учащимися -- своею хрестоматиею и разными статьями, так <и> между учеными -- признанием, что в составлении своей хрестоматии он руководствовался "Чтениями о словесности" г. Давыдова. (См. "Отеч[ественные] зап[иски]" 1843 г., No 7.)

Г. Галахов прежде всего выбрал из статьи г. Лайбова по нескольку строк, с шести страниц, оставив в стороне связь мыслей и все, чем они доказываются. (Метод, за употребление которого всегда хвалили "Отеч[ественные] записки" добросовестных своих оппонентов "Северной пчелы"). Затем, решаясь опровергать выводы г. Лайбова, г. Галахов сначала толкует весьма пространно о том, что императрица Екатерина всегда была верна своим основным принципам (против чего никто и не говорил ни слова); потом исчисляет пороки, которые императрица осмеивала в своих комедиях: неплатеж долгов, мотовство, щегольство, легкость семейных отношений. Затем следуют 10 страниц о стараниях императрицы положить предел иностранному воспитанию в России, потом еще столько же о суеверии и тайных обществах. После того говорится еще о вопросах Фонвизина, о самой форме "Былей и небылиц", о их языке, из всего рассуждения выводится, что "Были и небылицы" истинная характеристика тогдашнего общества и что на них можно смотреть как на свод всего, что писала Екатерина II до и после 1783 г...

Доказывает г. Галахов свою мысль весьма оригинальным способом: он делает десятки выписок из комедий императрицы, из "Наказа", и сатир Кантемира и Сумарокова, из переписки Дидро с Гриммом, Екатерины с Циммерманом и Вольтером, Вольтера и Даламбером и пр., все для того, чтобы доказать, что у нас был известный порок, напр., суеверие, и затем победоносно представляет одну заметку "Былей и небылиц", чтобы доказать, что и они об этом говорили. Приведя около десятка подобных заключительных выписок во всей статье, г. Галахов думает, что дело его кончено, и что противник его уничтожен окончательно. Но тому, кто внимательно прочитал статьи г. Лайбова и г. Галахова, ясно видно, что г. критик говорит совсем не о том, о чем следует, и сражается с ветряными мельницами. Прием, им употребленный, похож на то, как если бы мы, стараясь доказать, что, напр., Гоголь был стихотворец, а не прозаик, начали бы толковать о Гомере, Данте, о Ломоносове, Державине, Пушкине и пр. и, сказав, что все они писали стихи, в заключение решили бы, что Гоголь, написавший "Ганца Кюхельгартена" и "Италию",-- тоже стихотворец. Это очень логично, но к делу нисколько не относится.

Но, оставив в стороне странный способ г. Галахова рассуждать об одном предмете, говоря совершенно о другом, мы видим много неверного, неопределенного и ложно понятого в самых его положениях. Он вооружается особенно против тех слов г. Лайбова, что "сам автор смотрел на "Были и небылицы" как на плоды досуга и говорил в них обо всем, что ему приходило в голову". Эти слова он называет без всякой церемонии -- бессмысленными ("Отеч[ественные] зап[иски]" 1856 г., No 10, Крит[ика], стр. 45), на том основании, что императрица отличалась верностью своим принципам и пристрастием к своим идеям, без которого не бывает ни великих деятелей, ни великих дел. Вполне уважаем в г. Галахове этот благородный порыв благоговения к великой монархине и вполне согласны с его мнением о том, что Екатерина II всегда верна была своим идеям. Но мы думаем, что ее величие и слава нимало не нуждаются в том, чтобы беглые заметки ее считались по своей важности и серьезности равными "Наказу". Слава ее не помрачается, а возвышается еще более, когда мы смотрим на ее дело с точки зрения истины и справедливости, к которым такую любовь выказывала она сама. Если бы ее произведения были дурны, и тогда она бы потребовала, чтобы ей сказали о них правду; тем менее могла бы она потерпеть преувеличенные отзывы о значении того, чему она сама не придавала никакого значения. Людовик XIV писал слабые стихи,-- и разве помрачается этим его величие? Петр Великий занимался точеньем; но разве вещи, выточенные им, должны непременно отражать в себе великие идеи преобразователя России и занимать важное место в истории токарного искусства? А "Были и небылицы" были точно так же отдыхом для Екатерины, как для Петра -- точенье. С этим согласен и сам г. Галахов (стр. 81). А можно ли требовать от человека, чтобы он, в часы отдыха, занимался важным делом, по строго определенному плану и системе? Не естественно ли, что плод этого досуга будет не более, как забавная игрушка, и, если это литературное произведение, что в нем дело будет перемешано с бездельем? Да и как не заметить этого с первого раза, при чтении "Былей и небылиц"? Это видно в тех выписках, которые представлены в статье г. Лайбова... Конечно, императрица не противоречила здесь самой себе, не шла против своих убеждений; но ведь об этом никто и не говорил.

Г. Лайбов упрекается также за то, будто он верит рассказу автора "Былей и небылиц" об употреблении их на обертку и на папильотки, и из этого будто бы выходит, что автор их сам не придавал им значения (стр. 79). Но здесь г. Галахов, как и в других случаях, возражает на собственные мысли, а не на слова своего противника, которые он не хотел даже привести в своей выписке (стр. 43) так, как следует для полноты смысла. После рассказа о папильотках у него тотчас выписаны слова: "и это не ирония", и пр., а в подлиннике они относятся совсем не к тому. В подлиннике сказано, что когда кто-то в письме просил автора "Былей" изобразить человеческое тщеславие, тогда он отвечал, что перемытаривать свет он не намерен, и пр. (см. "Совр[еменник]" No 8, стр. 66). Здесь, в самом деле, видно, что автор "Былей" не хотел даже и браться за серьезное изображение порока в своих легких, беглых заметках, в которых именно (повторим слова статьи "Современника") все написано как бы импровизацией, без особенного плана и заботы о том, чтобы составить стройное целое.