...случайно: оно зависело от пробуждения в обществе умственной деятельности,-- дело, которому наши журналы честно служили, по мере средств, представляемых настоящим развитием русской литературы.
Стр. 729, 10 строка снизу. В рукописи конец (вместо последнего абзаца "Современника") таков: Наш коренной порок -- апатия, остаток азиатской умственной лени, которой мы слишком долго предавались. В нашем обществе есть уже люди, мысль которых пробуждена до такой степени что дремота им невозможна ни в каком случае. Но эти люди составляют еще исключение, довольно редкое. В целом составе общества мысль еще <не> достигла такого сильного развития, чтобы бодрствовать постоянно, самобытною силою,-- живость, с которою она движется, совершенно зависит еще от обстоятельств. Впрочем, не одно русское, а решительно все общества до некоторой степени,-- иные больше, другие меньше,-- оправдывают пословицу: гром не ударит, мужик не перекрестится -- вот, например, англичане -- бесспорно, они самый деятельный и самый настойчивый народ в Западной Европе, а между тем и они дремали относительно устройства своей армии, пока не грянул гром,-- пока не замерзла половина этой армии в Крыму и не была истреблена другая половина в битвах, обнаруживших неспособность Раглана и его товарищей. А теперь, когда гром войны замолк, они снова начинают дремать, и почти перестали заботиться о знаменитой "административной реформе", которая так необходима казалась им полтора года тому назад. Обстоятельства имеют большое влияние на пробуждение общества от дремоты.
Нет сомнения, что в этом отношении мы много обязаны войне: она заставила нас протереть глаза, она вызвала всеобщее живое участие своими грозными катастрофами, геройским мужеством наших войск: общество оживилось этим участием, во всех концах и углах России началось движение, источником которого была благородная народная гордость. Но все сферы жизни так тесно между собою связаны, что при пробуждении ума в одном направлении, и во всех направлениях начинает он обнаруживать более бодрости. Таким образом, войну и произведенное ею возбудительное впечатление на умы должно считать непосредственным источником оживления нашей литературы.
Что ж далее? Неужели надобно ожидать, что по мере того, как военные впечатления ослабляются с течением времени, будет снова овладевать апатия нашею умственною жизнью, и литература, подчиняясь общему направлению к дремоте, также потеряет часть этой энергии, которая теперь радует нас?
Дело известное, что будущее зависит от обстоятельств, из которых многие не могут быть предусмотрены. Почему знать?-- быть может явится гений, подобный Гоголю или Пушкину -- и поддержит интерес к литературе; быть может где-нибудь в другой стране явится гений, подобный Байрону, и оживив собою всемирную литературу, пробудит отражением своих идей и в русской литературе какое-нибудь новое направление; -- быть может,-- чтобы делать сферу своих предположений все шире и шире,-- в русской или всемирной истории начнут совершаться какие-нибудь великие, вдохновительные события -- мало ли каких благоприятных случаев можно предположить?-- Но ни на один из них нельзя рассчитывать; напротив, гораздо вероятнее, что ничего особенного не произойдет, и жизнь довольно долго будет итти медленным, спокойным шагом.
Как бы то ни было, можно предугадывать только, что произойдет по силе данных обстоятельств и отношений, если ход развития не будет изменен какими-нибудь непредвиденными влияниями. Правдоподобные заключения и будущем могут быть основываемы только на фактах настоящего. Сейчас мы указали эти факты.
Но кому не нравится заключение о судьб<ах> литературы, о будущем, к которому ведут они, может, если ему угодно, остановиться на мысли, что литература также есть факт, что настоящая энергия ее есть также факт, и должен также иметь свою долю влияния на общий характер развития умственной жизни: литература пробуждена жизнью, приобрела, благодаря ей, известную степень силы,-- теперь, став силою, она в свою очередь оказывает влияние на умственную жизнь; -- дитя, вскормленное отцом, становится поддержкою отцу.
Итак, все зависит от разрешения двух вопросов: захочет ли литература употребить свое могущество на оживление умственной <деятельности> общества, чтобы, возбуждая ее, постоянно находить в ней прочную опору для себя? И если захочет, то как велико ее могущество?
Что она будет хотеть,-- в том нет никакого сомнения: все прошедшее нашей литературы с Гоголя ручается за то; она не изменит призванию, которому всегда честно служила. Но затруднительно определительным образом отвечать на вопрос о степени ее могущества. Можно сказать только, что она не так ничтожна, как может иногда казаться. В следующем году, конечно, будем мы иметь более данных для положительного ответа.