Если вы недовольны такими правилами, вы не годитесь для окружающей вас обстановки, вы не хотите трудиться, вы опять-таки пустой и праздношатающийся человек.
Г. Дудышкин в статье, о которой мы говорим, так увлекся этою теориею "гармонии с обстановкою", что, чей бы рассказ ни попался ему под руку, он тотчас отыскивает главное лицо мужеского пола и спрашивает его: "Гармонируешь ли ты с обстановкою?" -- "Трудишься ли ты?" Герои Баратынского и Пушкина, Лермонтова и г. Тургенева -- все одинаково конфузятся от этих вопросов -- не очевидно ли, что все они люди одного и того же разряда, все -- портреты с одного и того же типа. Если бы продолжить такое следствие и допросить по двум вышеприведенным пунктам героев Шекспира и Лопе де Веги, Гете и Корнеля, Байрона и Софокла, все они были бы точно так же переконфужены, не умели ничего отвечать в свою защиту, оказались бы подходящими под один и тот же тип "людей не трудящихся и не гармонирующих с обстановкою",-- словом сказать, оказались бы ни более, ни менее как переделками лермонтовского Печорина и вместе с ним подверглись бы строгому осуждению.
Вот до каких результатов доводит даже умного человека желание построить систему на основании не понятой им мысли.
Достигнув открытия, что главные действующие лица г. Тургенева "не гармонируют с обстановкою", он не считает уже нужным рассматривать, действительно ли эти лица изображались г. Тургеневым как идеалы, как люди, безукоризненно действующие и вполне удовлетворяющие своими поступками его воззрению на жизнь,-- или г. Тургенев изображал своего Вязовкина, Рудина и проч. вовсе не идеальными, а простыми людьми, имеющими и дурные и хорошие качества, поступающими в иных случаях умно и благородно, в иных ошибочно,-- нет, он воображает, что все они были идеалами автора, и каждое их слово принимает выражением понятий самого автора.
Если не объяснять эту ошибку запутанностью понятий, до которой довела его система "гармонии с обстановкою", то мы не знаем, чем и объяснить ее. Да и вообще мы не можем объяснить многих мест в статье г. Дудышкина никакими литературными основаниями. Она производит самое странное впечатление,-- видно, что критику хочется сказать что-то такое, чего он не решается высказать прямо, видно, что он старается как-нибудь примирить те суждения, которые принадлежат исключительно ему, с мнением, которое непоколебимо утвердилось в публике о произведениях г. Тургенева. Он кружится около мысли, которую хотел бы, но не отваживается высказать, намекает на нее,-- старается особенно распространяться о тех произведениях г. Тургенева, которые слабее других,-- о лучших его произведениях он или старается сказать как можно меньше, или вовсе не говорит,-- видно, что ему хочется пошатнуть нечто такое, до чего неловко ему коснуться. Видно, что ему хотелось бы возобновить суждения "Москвитянина" и "Московских сборников" о таланте и произведениях г. Тургенева 4, но что он не решается этого сделать... Почему же бы не говорить прямо? Или опасение возбудить против себя общественное мнение мешает ему сделать это? К счастию, у нас есть общественное мнение. Оно слабо,-- но все-таки оно уже приносит большую пользу нашей литературе,-- теперь никто не отважится открыто восставать против таланта, признанного общественным мнением. Великое дело общественное мнение.
Мы не заговорили бы вовсе о январской книжке "Отечественных записок", если бы кроме вещей, которых нельзя одобрить, не должны были указать в ней другую статью, достоинства которой заставили нас обратить внимание на эту книжку. Мы говорим о "Богдане Хмельницком" г. Костомарова5.
"Богдан Хмельницкий и возвращение Южной Руси к России" -- обширное историческое сочинение, которое должно упрочить за ученым автором одно из первых мест между нашими историками. Трудолюбивых исследователей у нас довольно много; но мало людей, которые по всей справедливости заслуживали бы имя замечательных ученых, потому что для этого мало трудолюбия и учености,-- нужна, кроме того, особенная сила ума, нужна широта и проницательность взгляда, нужно соединение слишком многих и слишком "редких качеств. Своим "Богданом Хмельницким" г. Костомаров доказал, что принадлежит к подобным людям.
История возвращения Малороссии к русскому царству, представляя великий интерес по важности предмета, с тем вместе требует и большого критического таланта, потому что ее события дошли до нас в виде, искаженном пристрастием поляков, малоруссов и великоруссов. Многие несправедливые мнения и о характере лиц, и о смысле событий укоренились до такой степени, что трудно победить в себе предубеждения, ими поселенные. Г. Костомаров счастливо боролся с этою трудностью,-- он очистил историю времен Богдана Хмельницкого от множества ошибочных взглядов и ложных рассказов. Внимательно и полно изучил он источники, из которых многие в первый раз открыты его неутомимыми изысканиями, проверил каждый факт, каждое слово, обнаружил истинные отношения лиц, сословий и племен, о которых мы до сих пор имели самые сбивчивые понятия, и, наконец, передал результаты своих изысканий в блестящем, истинно драматическом рассказе, совершенно объективном. Ученые оценят в его сочинении ученость, беспристрастие, проницательность и верность взгляда; большинство публики прочтет его историю с жадностью, по увлекательности изложения, в котором г. Костомаров едва ли имеет себе соперников. Мы надеемся не один раз возвратиться к его сочинению, которого только начало помещено в январской книжке "Отечественных записок". Теперь мы скажем только, что очень давно не читали на русском языке ничего подобного.
Кроме "Богдана Хмельницкого", надобно заметить в январской книжке "Отечественных записок" статью г. Забелина "Черты русской жизни в XVI 1-м столетии", отличающуюся достоинствами, которые мы привыкли находить во всех его исследованиях.
Мы не могли не хохотать от души, читая первую часть повести "Столичные родственники", которую г. Григорович, исполняя свое обещание, поместил в "Библиотеке для чтения" (No 1). Это водевильный, шаржированный рассказ, с начала до конца проникнутый легкою, неподдельною веселостью,-- рассказ без всяких претензий, кроме одного желания нарисовать несколько живых карикатур. Промотавшиеся Фуфлыгины, с тремя тысячами серебром, оставшимися после продажи именья, отправляются в Петербург, по совету столичных родственников, в надежде поправить свои дела, получив выгодное место. И вот они из экономии едут по железной дороге в третьих местах, а между тем желают сохранить аристократический тон, даже, если можно, показать на станциях, что они едут в первом классе,-- этим начинаются их приключения. Дружеский разговор самого Фуфлыгина с соседом, который кажется ему и его супруге столичным львом, а оказывается лакеем какого-то графа, потом дружба мадам Фуфлыгиной с дамою, которая объясняет, как она, женщина, благородное, возвышенное создание, увлекалась в жизни, и между прочим, жила с извергом-стариком, который приревновал ее, благородное, возвышенное создание, к молодому человеку, у которого деликатная натура,-- затруднительное положение г-жи Фуфлыгиной в семейном вагоне, который занят хорошенькою женщиною с двумя поклонниками ее прелестей, и изгнание г-жи Фуфлыгиной из этого вагона зорким кондуктором -- все эти сцены забавны, рассказаны живо и весело, а потом сцены между Фуфлыгинымн и юным львом Коко, их родственником, развязно объясняющим Фуфлыгину, при его супруге, что г-жа Фуфлыгина очень хорошо сложена, и потом приглашающим своих новоприезжих родственников провести вечер у Дюссо, куда он привезет одну очаровательную женщину,-- потом этот несравненный Пигунов, другой родственник Фуфлыгиных, человек с нежным сердцем и страстною любовью к своей доброй жене, ангелу жене, с биением себя в грудь рассказывающий всем, как он мучится страданиями ангела жены, в которых признает себя виновным, при этом выпрашивающий у всех деньги, чтобы прокормить жену и детей, и потом пропадающий с деньгами, оставляя ангела жену без гроша,-- наконец, третий родственник Фуфлыгиных, практический и благонамеренный Мирзоев, объясняющий, как он сам получил и как Фуфлыгин должен получить через просьбу жены доходное место при какой-то компании на акциях -- все эти сцены ведены быстро и весело, все эти лица кажутся живыми, знакомыми, несмотря на то, что шаржированы. А жалкая ангел жена нежного Пигунова, бедно одетая, больная женщина, с ячменем на глазу и голодными, оборванными детыми около себя, напоминает вам, что всякая пошлость и глупость одного из нас отзывается страданием на другом... и вы предчувствуете, что скоро придется плохо и самим Фуфлыгиным. Что-то будет с этими провинциальными чудаками среди Пигунова, Коко, Мирзоева и столичной дороговизны во всем?