"Столичные родственники" -- едва ли не самый удачный из всех шутливых рассказов г. Григоровича.

Читатели наши, вероятно, еще помнят превосходную статью г. П. "Об обязанностях старшего офицера на корабле", которая была помещена в одной из книжек "Морского сборника" за прошедший год, и отрывки из которой мы приводили в наших "Заметках" ("Совр<еменник>", 1856 г., No 8). Они, вероятно, помнят, что по вопросу, возбужденному г. П., началось в "Морском сборнике" одно из тех литературных прений, которые мы хвалили столько же за пользу, приносимую ими разъяснению дела, сколько и за благородный тон, в котором делались возражения и ответы на возражения. В январском нумере "Морского сборника" помещена под заглавием: "Еще несколько слов моим сослуживцам", вторая статья г. П., служащая ответом на некоторые сделанные ему возражения. Автор пользуется этими возражениями, как случаем для того, чтобы расширить круг своих прежних замечаний, и в новой своей статье, от вопроса об обязанностях старшего офицера, переходит к вопросу об обязанностях его непосредственного начальника, командира корабля. Он говорит с прежним знанием дела, с прежнею благородною силою и откровенностью. Вот некоторые отрывки из его новой статьи:

"Дурно поступает командир корабля (говорит г. П.), если держит при себе старшим офицером человека незнающего или неспособного. Следствия этой несправедливой потачки вредны; неспособный человек остается на службе, делается заслуженным офицером, начальство, считая его, по отзывам командира, хорошим офицером, думает, что надобно, наконец, наградить его за долгую и полезную службу повышением в команде. -- Что ж бывает тогда?

"Несмотря на свою неспособность или неблагонамеренность, старший офицер, благодаря доброте командира, продолжает занимать свой пост. Приходит время, и начальство, судящее большею частью о подчиненных по отзывам их командиров, редко прислушиваясь к общей молве, находит совершенно справедливым дать старшему офицеру под команду какое-нибудь судно. Это назначение, прежде всего, глубоко оскорбляет тех людей, которые сами видели действия старшего офицера, знают его насквозь и имеют полное право считать себя и умнее, и дельнее, и достойнее его. Начинаются пересуды, толки, результатом которых обыкновенно является убеждение, что при выборе командиров не обращается внимание на действительные достоинства, а делается это как придется и что поэтому незачем очень горячиться на службе; живи себе смирненько, веди себя скромненько, умей во-время притти к начальнику пошаркать, пообедать,-- придет время, будешь командиром. И это правило начинают прилагать к делу. Между тем, новый командир, получив это назначение, -не сделался ни сведущее, ни благонамереннее, а однако ж, в нем есть настолько самолюбия, чтобы стараться всеми силами скрыть перед новыми подчиненными своими свое незнание. Поставить свое судно на надлежащую ногу, ввести порядок, быстроту и отчетливость в работе, привязать к себе своих подчиненных и приохотить их к службе он не умеет; внутренно сознавая свои недостатки и незнание и, однако ж, видя себя занимающим значительный пост, он невольно сомневается в способностях и знаниях своих офицеров, мерит и их на свой аршин. Отсюда недоверчивость ко всем, начиная с старшего офицера, которого он свяжет по рукам н по ногам и поставит в самое странное положение. Ни одно приказание не отдается положительно, ясно и отчетливо; приказывают так, чтобы в случае надобности можно было отговориться и свалить всю вину на подчиненного, который будто бы не понял приказаний или переврал их. Во всех распоряжениях командира невольно проглядывает нерешительность, боязливость. Малейший стук наверху приводит его в содрогание, он ежеминутно ожидает какого-нибудь несчастия, внезапной беды. В то же время его неотступно преследует мысль, что подчиненные разгадают неспособность его и незнание, воспользуются этим открытием, чтобы подводить командира под ответственность, потеряют к нему уважение, не станут его слушаться. Преследуемый этими мыслями, командир употребляет неслыханные усилия, чтобы убедить всех в своем умении и познаниях. Зная, что, вмешиваясь в вещи несколько посерьезнее, непременно наделает ошибок, он пускается в мелочи, не замечая, что и тут делает промах за промахом. Деятельность его сосредоточивается на метении палуб, причем строго требуется, чтобы люди, идущие с голиками, равнялись между собою и непременно разделялись поровну на каждую сторону; и проч. и проч. Между тем, он сам чувствует, что поминутно делает вздор, и сознание это его более раздражает; он становится брюзглив, капризен; всякая улыбка кажется ему насмешливою, всякое слово -- колкостию, всякий ответ -- дерзостью, неуважением. Тяжело приходится и командиру и офицерам, которых бесит придирчивость и вечная суетливость начальника, давно разгаданного вдоль и поперек". ("Мор<ской> сборн<ик>", No 1, Часть неофиц., стр. 6--7.)

Некоторые командиры кораблей любят окружать себя точными исполнителями своих приказаний (продолжает г. П.), людьми, не рассуждающими -- полезно ли это?

"Какой пользы может ожидать служба от таких людей, тяжелый ум которых с ранних лет приучен к совершенному бездействию, которые не могут иметь собственного мнения и решительно лишены способности правильно мыслить и рассуждать? Что нужды в том, что они добросовестные работники!.. Слепые орудия, они бессознательно, хотя и в точности исполняют чужую волю и теряются, как только обстоятельства заставляют их действовать по собственному соображению. Привыкая постепенно руководиться чужими указаниями, они невольно убеждаются, что сами собой ничего путного сделать не могут, и последние способности, последняя искра самостоятельности в них угасают невозвратно, между тем как недоверчивость к собственным силам развивается до высшей степени, а бессознательный страх ответственности удерживает всякий порыв, всякое невольное стремление. Уставы и положения -- вот магический круг, за пределами которого они видят только хаос и безначалие. Отнимите у них уставы, заставьте их действовать по собственному разумению -- и голова у них закружится, оледенеют и последние способности. Конечно, и эти господа могли бы иногда действовать (и не совсем дурно), если бы смолоду им не старались внушить идею, что мыслить и рассуждать вредно, что надо только исполнять, а думать за них будут другие. Это ложное толкование дисциплины приводит их к тому, что они действительно лишаются способности мыслить и делаются какими-то живыми машинами, которых единственный двигатель -- воля старшего. Вот один из многих примеров, который может подтвердить наши доводы.

"Назад тому много лет, жил-был на белом свете очень добрый и почтенный человек, без больших способностей, не честолюбивый, словом, человек, каких не мало на нашей пространной планете. Скромненько начал он свое служебное поприще, не мысля ни о блестящей будущности, ни о славе, богатстве и почестях, достающихся в удел некоторым баловням фортуны. Великих способностей в нем не проявлялось, н он, свыкнувшись с мыслию, что ему

Судьбою вечной

Низкий положен предел,--

безропотно оставался в тени, между дюжинами чернорабочих. Но он обладал великим достоинством, которое не могло остаться незамеченным,-- он был необыкновенно точен в исполнении каких угодно приказаний и совершенно лишен способности иметь о чем бы то ни было свое собственное мнение. Служил он, таким образом, не гоняясь за толчками и придерживаясь пословицы, что брань на вороту не виснет, смиренно переносил часто и незаслуженные выговоры и замечания. И вот, шагая потихоньку, помаленьку, он в один прекрасный день сделался и сам командиром, а там через несколько лет, к величайшему своему удивлению, поднял флаг на крюйс-брам-стеньге линейного корабля. Но тут-то и явилась запятая,-- пришлось доброму человеку стать в такое положение, что уже нельзя было отвечать постоянно: "слушаю-с!": приходилось по временам говорить: "слушайте!", а в этом-то и задача. Однако ж, благодаря неисчерпаемым щедротам провидения, дела нашего героя шли себе недурно, пока не случилось неожиданное происшествие. Понадобилось как-то высадить на неприятельский берег десант и для перевозки войск этих назначить небольшую эскадру. Выбор пал на нашего добросовестного работника. Сначала все шло прекрасно, эскадра благополучно прибыла на место, встала на якорь и все предположения относительно дебаркации сделаны. Но тут явился вопрос: что если высадка будет неудачна? Как взять на себя такую ответственность? Что если в распоряжениях сделан какой-нибудь промах? За одним сомнением явилось другое, а на беду, высшего начальства под рукою не обретается. Подумал наш труженик, да и послал к главному начальнику донесение, что эскадра пришла, мол, на место благополучно и высадку предположено сделать так и так, на что и ожидают дальнейших приказаний. Главный начальник, находившийся далеко и с минуты на минуту ожидавший депеши, что высадка сделана,-- был совершенно поражен полученным донесением. Не медля ни минуты, посылает он приказание сейчас же приступить к свозу десанта, а эскадренному начальнику объявляет строжайший выговор, объясняя, что, получив отдельное командование, он должен действовать своим умом, по своим личным соображениям, а не спрашивать советов или разрешения за несколько сот миль. Прочитав грозную депешу, добросовестный работник, кажется в первый раз в жизни, вышел из себя. "Что прикажете делать!.." -- сказал он, с досадой обращаясь к находившимся вблизи офицерам. -- "Тридцать пять лет мне постоянно твердили: не рассуждай!-- а теперь говорят: рассуждай!.. Да откуда же, прости господи, я возьму рассудка!" (стр. 13--15).