"Г. К. Аксаков думает, что сумма, взносимая членами Общества, должна быть положена самая умеренная, и определяет ее в три рубля серебром ежегодно. В самом деле, чем умереннее эта сумма, тем лучше, потому что тем больше будет число членов Общества.

"Некоторым не нравится слово "матица". В самом деле, на русском языке оно не имеет того смысла, как на других славянских наречиях, и я не вижу особенной надобности употреблять его. Но пусть это учреждение называется "Матицею" или каким-нибудь другим именем более понятным,-- из-за имени можно и не спорить, лишь бы только учреждение было основано на разумных принципах и приносило пользу.

"Для печатания своих книг Общество, вероятно, найдет выгодным иметь собственную типографию, когда расширение его средств позволит обратить часть капитала на устройство этого заведения.

"Для распродажи книг оно, конечно, учредит в Москве центральное депо, чтобы по возможности избежать потерь от уступки процентов за комиссию".

-----

Очень часто книга производит впечатление нимало не соразмерное своим ученым достоинствам, благодаря тому, что в ней рассматривается вопрос, близкий к интересам публики; в прошедшем году таков был успех сочинений Токвилля "L'ancien régime" и Монталамбера "De l'avenir politique de l'Angleterre". Князь Черкасский, написавший об этих книгах замечательную статью ("Р<усская>беседа", том 2-й), смотрит на них именно с этой точки зрения 3.

Статья начинается замечаниями о современном положении Франции, тем более необходимыми, что у нас многие имеют об этом предмете понятие не совсем правильное.

"Читая обе книги и говоря о них (замечает князь Черкасский), невозможно не предпослать всякому о них рассуждению некоторых первоначальных общих замечаний, касающихся современного состояния Франции. Прежде всего нас поражает свободное, беспрепятственное появление и печатание во Франции двух таких капитальных сочинений, явно направленных против существующего в ней ныне порядка вещей... Так велика уже во Франции и так укрепилась в ней свобода мысли н свобода жизни, которую она добыла себе тридцатилетним периодом правления Бурбонов и Орлеанского дома, что подобное литературное явление, даже в эпоху настоящей диктатуры, проходит как бы незамеченным внешнею властью, не возбуждая особенного полицейского ее внимания. Это явление может, конечно, служить замечательным признаком созревающей общественной жизни во Франции, каковы бы, впрочем, ни были судьбы ее в неведомом для нас грядущем. Скажем более. Этими первоначальными приобретениями своими общественная жизнь Франции не может уже удовлетвориться: чтобы убедиться в этом, достаточно нам будет привести незаподозримое свидетельство одного из замечательных первоначальных деятелей настоящего наполеоновского периода, доктора Верона, в том виде, как передается нам оно газетою "Le Nord", раскрывшей столбцы свои отрывкам из одного нового его произведения: "Четыре года правления Наполеона III". Вот подлинные слова доктора Верона: "Добровольно отказавшись от мнимой поддержки, находимой будто бы во всеобщем онемении, император (то есть Наполеон III) ясно докажет и внутренним политическим партиям и в особенности иностранцам, как велика его сила и уверенность в ней. Где не допускается свободное обсуждение, где не позволен спор, там и похвала теряет все значение свое, а между действиями четырехлетнего правления императора встречается многое, что по совести можно бы похвалить. К тому же этот строгий закон молчания, наложенный на печать туземную, порождает в публике лишь живейшее сочувствие и любопытство к газетам иностранным, в которых дух злобы и неприязни доходит до клеветы. Я понимаю, что критика, даже благоразумная и умеренная, может казаться неприятною некоторым из тех, которые окружают престол и, утопая в спокойствии власти безотчетной, крепко стоят за то, чтобы никакой шум, никакой свободный звук извне не пришел бы их смутить. Но, во всяком случае, налагаемое на журналы и газеты молчание, к сожалению, всегда кидает нравственную тень на личность "самого государственного вождя". ("Р<усская> беседа", Крит<ика>, стр. 24.)

В словах Верона есть :много справедливого, хотя сам Верон не принадлежит к людям особенно правдивым. Действительно, путь, избранный Наполеоном III, не совершенно выгоден для блеска его имени во Франции: похвалам, какие читают ему в своих нынешних газетах, французы вовсе не верят, напротив, охотно верят всем дурным слухам,-которые с чрезвычайною быстротою расходятся изустно по Франции, увеличиваясь при переходе из департамента в департамент, из города в город; из этих слухов очень многие совершенная клевета, но кто опровергнет эту клевету, когда она, хотя всем известная, укрывается, однако, от гласности? А когда французские газеты и опровергают тот или другой невыгодный для Наполеона III рассказ, никто им не верит, зная, что они не могли бы назвать этой молвы справедливою, если б она была справедлива.. Таким образом, во французском обществе все увеличивается и усиливается невыгодное мнение о Наполеоне III, и он, хотя имеет на своей стороне справедливость во многих случаях, не может разрушить ни одного из предубеждений, образовавшихся против (него, потому что лишил себя единственного средства к защите своей чести, стеснив гласность во Франции. Этим не ограничивается вред, который терпит от того его имя. Слухи, изустно распространяющиеся во Франции, переходят за границу и появляются в иностранных газетах с печатью неопровержимой истины: "во Франции всем это известно",-- говорят иностранные газеты -- они проникают во Францию и служат для каждого француза новым доказательством неоспоримой справедливости того, о чем он сам прежде слышал и рассказывал знакомым: "ну вот, об этом говорят уж и за границею; как о деле известном каждому во Франции; стало быть, это правда". Наполеон III очень хорошо знает, как много проиграл он относительно доброго мнения о себе у каждого француза, стеснив газеты; он знает, что теперь французы считают его человеком в десять раз худшим, нежели каков он на самом деле и каким считали бы его, если бы газеты могли говорить о нем так же свободно, как в свое время говорили о Людовике Филиппе, но ему гораздо интереснее иметь власть, нежели пользоваться выгодным мнением о себе; ему кажется, что газетные и парламентские прения стеснили бы его власть или даже подвергли бы его опасности, и потому он по возможности стеснил их. Но в этом случае он ошибается: его власть вовсе не расширилась от того, что он стеснил газетные и парламентские прения, и если что сохраняет прочность замятого им положения, так именно то, что, в сущности, личность его имеет вовсе не так много власти во Франции, как может казаться ему и кажется всем, судящим о ходе событий по формам, посредством которых решаются вопросы, а не по духу, в котором они решаются. В обоих этих мнениях мы противоречим обыкновенному взгляду, но, быть может, читатель согласится, что мы правы, когда прочтет следующие строки.

Людовик Филипп управлял Франциею при безграничном просторе газетных и парламентских прений, и, однако же, если хорошенько осмотреться в события его правления, мы увидим, что его личная воля имела больше влияния на ход французских государственных дел, нежели воля Наполеона III. При Людовике Филиппе французы несколько раз сильно желали войны с Англиею,-- Людовик Филипп не хотел войны, и войны не было. Французы не хотели подчинения французской политики в иностранных делах английскому влиянию,-- Людовик Филипп хотел того, и действительно, французская политика в иностранных делах подчинялась влиянию английской. Французы хотели расширения права избирательства в палату депутатов,-- Людовик Филипп не хотел того, и право избирательства не расширялось. Словом сказать, какой бы важный государственный вопрос мы ни ваяли из французской истории в правление Людовика Филиппа, мы увидим, что желание французов было противоположно мнению Людовика Филиппа и что дело всегда было ведено и разрешалось именно так, как хотел Людовик Филипп. До сих пор ни в одном важном случае Наполеон III не решался и не мог поступить так противно общему желанию французской нации, как Людовик Филипп. Людовик Филипп проводил всегда свою волю наперекор мнению нации. Наполеон III до сих пор постоянно должен был подчиняться этому мнению, и все важные события его правления сообразны с мнением нации. Нация имела, вражду против Англии за господство Англии над Францией при Людовике Филиппе, и Наполеон III первым делом своим почел грозить войной Англии. Французская нация имела желание прославиться на войне и восстановить свое влияние на Востоке -- Наполеон III поспешил, в союзе с Англией (которую лично он не любит), начать войну против России (которой лично он сочувствует). Точно так он был слугою национальной воли во всех важных событиях своего правления, между тем как во всех случаях Людовик Филипп поступал наперекор этой воле. "Но, быть может, Наполеон III сам лично был во всем согласен с общим мнением и не желал никогда итти наперекор ему?" Вовсе нет; во многих случаях его личное мнение было противно общему мнению, и в каждом из таких случаев он уступал и делал наперекор себе. Например, Наполеон III -- приверженец системы свободной торговли; но во Франции до сих пор господствуют протекционисты -- и Наполеон III принужден был отступиться от своего желания значительным образом понизить французский тариф. Таких случаев было много, и "и в одном из "их личная воля Наполеона III не исполнялась, между тем как личная воля Людовика Филиппа постоянно торжествовала. Итак, хотя по форме Наполеон III имеет гораздо больше власти, нежели Людовик Филипп, но, в сущности, он имеет гораздо меньше власти, нежели Людовик Филипп. Уступая нации конституционную форму, Людовик Филипп на самом деле совершенно самовластно управлял Францией; отняв у Франции эту форму, Наполеон III поставил себя в такое шаткое положение, что ни в чем важном не отваживается поступить самовластно и во всем подчиняется власти нации. Один "мел сущность неограниченной власти без формы неограниченной власти, другой, погнавшись за формою, утратил существенную власть над делами.