Таким образом, если Наполеон III, стесняя газетные и парламентские прения во Франции, хотел приобрести более сильное личное влияние на государственные дела, он обманулся и остался в проигрыше; сравнительно с Людовикам Филиппом, конституционным королем, Наполеон III пользуется лишь незначительным влиянием на дела своего государства. "Но по крайней мере ему в самом деле удалось стеснить парламентские и газетные прения?" Нет; более кажется, что удалось, нежели в самом деле удалось: по форме он стеснил их, в сущности -- вовсе не мог стеснить. Его Законодательное собрание кажется просто безмолвным орудием для внесения в протоколы заседаний тех законов, какие предлагаются этому собранию,-- на самом же деле, это, повидимому, безмолвное орудие воли Наполеона нимало не уступает своею силою шумной палате депутатов при Людовике Филиппе; что мы говорим, не уступает? -- мало того, оно на деле сильнее, нежели палата депутатов. Когда при Людовике Филиппе министерство вносило в палату депутатов проект какого-нибудь важного закона, почти не бывало примера, чтобы палата отвергла этот проект; а между тем министров, составлявших проект, Людовик Филипп назначал, в сущности, по своему выбору, они во всем подчинялись его воле и составляли проекты именно в том духе, как угодно было Людовику Филиппу. А при Наполеоне III Законодательное собрание без всяких шумных прений отвергло довольно много важных проектов, составленных министрами. Да и в выборе министров он стеснен гораздо больше, нежели Людовик Филипп. Он имеет всю внешность власти, но, в сущности, власть его ограниченнее, нежели власть Людовика Филиппа. Это относительно парламентской силы; а что касается газетных прений, тоже нельзя не видеть, что газеты, подвергаясь всевозможным стеснениям и преследованиям, умеют однако же говорить все то, что хотят сказать: если не могут сказать прямо, они объясняют свою мысль примером, историческим обзором, сличением цифр, намеком, наконец молчанием,-- и читатель Очень хорошо понимает все, что хотят ему объяснить, и в большей части французских газет на каждой странице видом осуждение Наполеона III. А если мы вспомним, что в последнее время начали издаваться французские газеты за границами Франции, что эти заграничные газеты читаются во Франции с большею жадностью, нежели парижские, и что они пишутся с большею прямотою, нежели когда-нибудь писались парижские газеты при Людовике Филиппе, то мы совершенно убедимся, что Наполеон III, всячески стараясь стеснить газеты, мог несколько стеснить их только по форме, а в сущности опять-таки вовсе не успел прекратить в них постоянного порицания против своей политики и своего лица,-- напротив, только раздражал, усилил это порицание и сделал его привлекательнейшим для французской публики, принудив его быть хитрым, остроумным или принудив его перенестись за границу, где отбрасывает оно все те условия, которые должно было соблюдать при Людовике Филиппе.
Да, когда всмотришься в сущность дела, то видишь, что Наполеон III, стремясь к тому, чтобы стеснить парламентские и газетные прения во Франции, достиг этой цели только по форме, а вовсе не на деле,-- а между тем, стремясь к ней, упустил из рук сущность власти, которою пользовался Людовик Филипп.
Конечно, Наполеону III неприятно то, что стеснение парламентских и газетных прений не расширило его власти; неприятно и то, что даже формальное стеснение этих независимых сил не могло быть им доведено до такой степени, как ему хотелось бы: ему хотелось бы совершенно уничтожить формы, напоминающие о временах Орлеанской династии; но в этом случае он ошибается, из пристрастия к формам забывая об условиях прочности власти. Ненавистные ему остатки учреждений, существовавших при Людовике Филиппе, служат единственным надежным ограждением прочности правления даже Наполеона III, который преследует их. Возьмем хотя бы недавний случай -- выборы в Законодательное собрание. Около половины избирателей не захотели подавать голоса и тем протестовали против форм управления, введенных Наполеоном; из остальных почти столько же голосов оказалось в пользу оппозиционных кандидатов, сколько и в пользу кандидатов правительства,-- итак, немногим более нежели одна четвертая часть французского населения поддерживает форму правления, введенную Наполеоном III, и почти три четверти населения враждебно смотрят на эту форму. Кажется, такой результат не очень благоприятен,-- и, однако же, Наполеон III получил значительную нравственную поддержку своей власти даже от такого результата: до выборов все готовы были предполагать, что не из четырех человек, а разве из ста человек во Франции один одобряет Наполеона, что правительство Наполеона вовсе не имеет искренних приверженцев и держится единственно насилием,-- для него очень выгодно уже и то, что хотя четвертая часть населения оказалась в его пользу; и таким образом выборы, повидимому чрезвычайно неблагоприятные для Наполеона, на самом деле значительно утвердили его власть. Без выборов она была бы гораздо слабее и гораздо более подвержена опасным случайностям, нежели в настоящее время. Точно то же надобно сказать и о других остатках системы, существовавшей при Людовике Филиппе, уцелевших при Наполеоне: каждая из этих форм служит опорою для Наполеона; и если проницательные люди полагают, что власть его не совсем прочна, то именно потому только, что он слишком стеснил эти формы, увлекшись своею антипатией к ним.
Он слишком стеснил эти формы, сравнительно с той широтой, в какой действовали они при Людовике Филиппе; но совершенною ошибкою было бы думать, что стеснение, даже видимое, так велико, как уверяют в том французы, недовольные Наполеоном III. Человек жалующийся всегда расположен преувеличивать важность фактов, приводящих его в нетерпение. Появление таких книг, как сочинения Токвилля и Монталамбера, вовсе не есть дело редкое или случайное: можно сказать, что большая часть сочинений, выходящих во Франции по историческим, юридическим и тем более по политическим, наукам, написаны также в духе, противном системе управления, введенной Наполеоном III, и никто не думает, что эти сочинения могут подвергнуться какому-нибудь преследованию от его правительства. Но книги во всех странах Западной Европы менее подлежат стеснению, нежели газеты,-- посмотрим же, каково ныне положение газет во Франции. "Journal des Débats" прямо называет себя органом орлеанской партии и конституционной монархии. "Siècle" столь же прямо и решительно называет себя органом республиканцев,-- и каждая из этих газет в каждой статье доказывает превосходство того принципа, которого держится. "В чем же после того стеснение, на которое жалуются они?" Просто в том, что они не имеют права прямо отрицать добросовестность французского правительства или прямо порицать личные качества Наполеона III; они могут как угодно судить о каждом в отдельности поступке правительства или о каждом законе, предлагаемом правительством; могут доказывать, что закон этот несправедлив или не соответствует своей цели, и действительно, они каждый день пользуются этим правом; но они не могут прибавлять положительного уверения, что Наполеон III имеет в виду дурные цели, предлагая или одобряя этот закон; они не должны оскорблять личности Наполеона III, приписывай ему намерения, гибельные для Франции; они могут только доказывать, что он ошибается. Для большей определительности возьмем какое-нибудь определенное дело. В конце 1855 года разносится слух, что Франция начала переговоры с Россиею, в начале 1856 года известно становится, что в Париже собирается конгресс для заключения мира. Французские газеты могли доказывать, что мир этот преждевременен и невыгоден для Франции, что надобно продолжать войну; они могли также доказывать, что войны против России вовсе не следовало и начинать, что она была невыгодна для Франции. Они не могли только, говорить, что Наполеон III начал эту войну или прекращает ее по каким-нибудь личным видам, противным интересу Франции,-- они должны были предполагать, что его действия, невыгодные для Франции, происходят не от злого умысла, а просто от ошибки. Другой случай: Законодательному собранию предложен государственный бюджет. Газеты могут находить, что армия во Франции слишком многочисленна и содержание ее слишком обременительно для нации, могут говорить, что полезно было бы сократить ее и сократить именно в такой-то пропорции, такими-то средствами; они могут доказывать также таким образом, что каждая другая отрасль французского управления организована неудовлетворительным образом и что расходы на нее слишком велики или слишком малы. Могут также доказывать, если угодно, что каждый из существующих налогов дурен и должен быть изменен или заменен другим. Когда таким образом обсуждают французские газеты государственный бюджет, то нет надобности говорить, могут ли они прямо выражать свое мнение о других законах: бюджет есть важнейшее дело между всеми вопросами внутренней политики, и когда о "ем французские газеты могут судить свободно, то тем более могут судить о каждом другом законе. Газеты не должны говорить только одного: не приписывать недостатков закона злому умыслу со стороны правительства, не приписывать злоупотреблений личному желанию Наполеона III,-- все остальное подлежит их критике: и все законы, и все действия правительственных лиц, от министров до архиепископов. И такое положение газет называется во Франции стеснительным, и английские газеты уверяют, что французы живут под тяжелым и гибельным игом,-- какое странное преувеличение! Надобно ли после таких фактов удивляться тому, что беспрепятственно появляются во Франции книги, подобные сочинениям Токвилля и Монталамбера? Тут вовсе нечему удивляться; во французских газетах ежедневно печатаются совершенно подобные статьи.
Монталамбер менее всех других французов имел бы права возвышать свой голос против порядка дел, введенного во Франции Наполеоном III: знаменитый предводитель умеренных иезуитов напрягал некогда все свои силы к тому, чтобы дать Наполеону III возможность ввести этот порядок. Когда французы отправили свою экспедицию для взятия Рима, и был положен желанный конец отвратительной анархии и гнусному восстанию против папы, начатому по наущению злодея Мадзини, Монталамбер с восторгом доказывал необходимость совершить подобное же дело в самой Франции, принять всевозможные, насильственные и ненасильственные, законные и незаконные меры для подавления французских республиканцев и либералов. "Надобно, говорил он, сделать второй римский поход в самой Франции для восстановления порядка". Его желание было исполнено Наполеоном III,-- и вот Монталамбер уже недоволен; вот он уж сам либеральничает и восстает против законного порядка -- это очень дурно, это совершенно неизвинительно ему, это едва ли даже честно с его стороны. Но среди различных неосновательных выходок, среди умышленного и не умышленного искажения фактов, встречаются иногда в его книге страницы, не лишенные некоторой справедливости. Так, например, он доказывает, что в Англии гораздо более порядка, нежели во Франции, и доказывает, что англичане умеют извлекать выгоды и для своего государства и для частных лиц из своих учреждений, которые могут казаться слишком шумными для человека,
"издавна приобыкшего к однообразному томлению родной страны (Монталамбер намекает на Францию), где нет ни борьбы, ни упорного труда, ни самородной и самобытной деятельности, где все и всегда носит официальный ярлык, имеет себе неизменное место, расставлено по углам, согласно щепетильной попечительности внешней власти, всегда готовой избавить гражданина от всякого беспокойства и сиять с него всякую ответственность в общем деле, но тем самым нещадно умерщвляющей в нем дух отчизнолюбия и самопожертвования, расслабляющей людскую породу и осуждающей народ на безысходное несовершеннолетие". ("Р<усская> б<еседа>", Крит<ика>, стр. 30.)
Конечно, на это можно возразить: на каком же основании Монталамбер помогал Наполеону III, когда Наполеон III стремился к введению во Франции тех форм, которые теперь так мало нравятся Мангалам беру? Или Монталамбер тогда не знал, чего сам хочет? В другом месте он рассуждает о причинах, по которым до сих пор удержалось в Англии сильное влияние аристократии:
"Пусть другие, говорит Монталамбер, восхваляют ее великолепие, мужество, красноречие и политическую мудрость: они будут вполне правы. Но я хвалю, благословляю ее выше всего за то, что она умела, прежде всей остальной Европы, внять голосу справедливости в установлении отношений своих к своим подданным, что она вступила в правомерный союз с ними, не будучи к тому вынуждена ни внешнею властью, ни восстаниями. Тот, кто возьмется проследить сквозь течение многих веков отношения крупных английских землевладельцев к их фермерам и сравнить их с пагубными раздорами дворянства и земледельческого народонаселения на материке Западной Европы, тот, конечно, напишет одну из лучших и полезнейших страниц истории всемирной. Достоверно только то, что еще за два столетия до того времени, как дворянство французское, принесши в жертву Людовику XIV свое достоинство и независимость, упорно старалось еще поддержать обветшалое и возмутительное здание своих феодальных прав, которому суждено было вдруг с шумом обрушиться в памятную ночь 4-го августа 1789 года, дворянство английское уже освободило своих крестьян и вместе с тем избавило себя от смертоносного ига этих исторических анахронизмов". ("Р<усская> б<еседа>", Крит<ика>, стр. 42.)
Монталамбер восхищается устройством английских университетов; князь Черкасский справедливо замечает, что такое устройство неприменимо "и к какой другой стране.
"Но (прибавляет он) вместе с тем мы должны сказать, что только ценою предоставления университетам полной свободы развития, значительной степени независимости от внешней власти и прочного усвоения их управлению начала избирательного, могут быть сообщены им те необходимые условия внутренней энергии, жизненной упругости и серьезного корпоративного характера, вне которых нет искреннего уважения общества к учреждению, нет прочного воздействия образовательной среды на юношество, нет, наконец, для нее возможности воспитать для отечества своего гражданина с привычкой равно уважать и себя, и существующий закон. ("Р.<усская> б<еседа>", Крит<ика>, стр. 55.)