Случилось в то время странное видение бывшему тогда губернатору Петру Богдановичу Пассеку; он был страстный игрок: в одну ночь проиграв тысяч с десять, сидел около трех часов у карточного стола и вздремнул, как вдруг, очнувшись, сказал: "attendez; приснился мне седой старик с бородою, который говорит: "Пассек, пользуйся, ставь на тройку 3000, она тебе выиграет соника; загни пароли, она опять тебе выиграет соника; загни сетелева, и еще она выиграет соника" {Соника -- сразу, с первой карты; пароли -- удвоение ставки} сетелев -- учетверение первой ставки.-- Ред. }. Ба, да вот и тройка лежит на полу; идет 3000. И точно, она сряду выиграла три раза.
Обращаясь от таинственной сферы, в которую возносит нас этот рассказ, к житейским делам, мы под 1782 годом встречаем у Энгельгардта анекдот, который сам по себе неважен, но показывает, какими авантюристами наполнялось тогда наше общество, вслед за западноевропейским.
Сербу Зоричу, бывшему некоторое время, по тогдашнему выражению, в случае {"Быть в случае" значило состоять фаворитом (любовником) царицы. -- Ред. }, было пожаловано местечко Шклов (Могилевской губернии) в числе других наград при увольнении от его обязанностей. Он жил там великолепно, и вокруг него постоянно толпилась целая масса всякого сброда, знатного или ловкого. Проезжая в 1782 году по Могилевской губернии, Потемкин остановился на сутки в Шклове. Тут явился к светлейшему князю еврей и объявил, что камердинер графов Зановичей, живущих у Зорича, выпускает сторублевые фальшивые ассигнации. Уезжая из Шклова, Потемкин велел произвести об этом следствие, "не щадя ни самого Зорича, если будет в подозрении".
Теперь я делаю отступление и скажу о жизни Зорича и о Шклове. Ни одного не было барина в России, который бы так жил, как Зорин. Шклов был наполнен живущими людьми всякого рода, звания и наций; многие были родственники и прежние сослуживцы Зорича, когда он служил майором в гусарском полку, и жили на его совершенном иждивении; затем отставные штаб- и обер-офицеры, не имеющие приюта, игроки, авантюристы всякого рода, иностранцы, французы, итальянцы, немцы, сербы, греки, молдаване, турки,-- словом, всякий сброд и побродяги; всех он ласково принимал, стол был для всех открыт; единственно для веселья съезжалось даже из Петербурга, Москвы и разных губерний лучшее дворянство к 1 сентября, дню его имени, на ярмарки два раза в год, и тогда праздновали недели по две и более; в один раз было три рода благородных спектаклей, меж чу прочим французские оперы играли княгиня Катерина Александровна Долгорукая, генерал-поручица графиня Мелина и прочие соответствующие сим двум особам дамы и кавалеры; по-русски трагедии и комедии -- князь Прокофий Васильевич Мещерский с женою и прочие; балет танцовал Д. И. Хорват с кадетами и другими; польская труппа была у него собственная. Тут бывали балы, маскарады, карусели, фейерверки; иногда его кадеты делали военные эволюции, предпринимали катания в шлюпках на воде. Словом, нет забав, которыми бы к себе хозяин не приманивал гостей, и много от него наживались игрою. Хотя его доходы были и велики, но такого рода жизнь ввела его в неоплатные долги.
В числе живущих у него был турецкий князь Ислан-Бей, второй сын сестры царствовавшего султана; когда Зорич был в плену, он с ним был знаком и пользовался его благодеяниями. Сей князь был воспитан тайно под чужим именем, ибо, по турецким законам, сестра султана одного только может иметь в живых сына, а последующих должна при рождении задушать. По материнской природной нежности мать сберегла его; когда же начали догадываться, что он близкий человек султану, тогда мать его отправила в чужие края, и он, быв во Франции, данные ему деньги все прожил, а более ему не присылали. Вспомнив свое знакомство с Зоричем, приехал в Шклов просить взаимной помощи, в чем ему и не было отказано. Он был прекрасивый и любезный человек, говорил хорошо по-французски и скоро выучился изрядно говорить по-русски; впоследствии старший брат его умер, и султан, узнав о нем, позволил ему возвратиться в Констинтинополь. Многие русские потом его там видели и сказывали, что дан ему чин подавать султану умываться. Я для того сказал о нем, что можно ли было подозревать кого-либо, с каким намерением кто там жил? Тем более Зановичи могли быть без малейшего замечания, ибо они приехали как путешественники, познакомившись в Париже с Неранчичем, родным братом Зорича, которого и ссудили не малым числом денег; приехали же, имея паспорты, жили роскошно и вели большую банковую игру.
По следствию открылось, что как Зооич был много должен, то Зановичи хотели заплатить за него долги, а Шклов с принадлежавшим имением взять в свое управление на столько лет, пока не получат своей суммы с процентами; Зоричу же давать в год по сту тысяч рублей, по тогдашнему времени большую сумму: для сего просиживали они с ним, запершись, ночи, уговаривая его по сему предмету, и употреблен в посредство учитель, бывший в корпусе, Сальморан. Зорич говаривал, что скоро заплатит свои долги и будет опять богат, что и подало подозрение, что он участвовал в делании фальшивых ассигнаций. Тоже послужило к таковому невыгодному для него мнению, что два карла меняли фальшивые ассигнации; это случилось оттого, что они держали карты; а на больших играх, особливо когда Зановичи метали банк, за карты давали по сту рублей и более.
Графы Зановичи родом из Далмации; меньшой из них был иезуитом; по уничтожении сего ордена монахов, возвратился к брату, который, прожив имение, стал жить на счет ближних разными оборотами; оба получили хорошее воспитание, при большом уме обогащены были познаниями; во многих были государствах и везде находили простячков, пользовались то игрою, то другими хитрыми выдумками; сказывали даже, что их портреты в Венеции были повешены, а они, сделав какое-то криминальное дело, успели ускользнуть; таким образом встретились с Неранчичем в Париже, как сказано прежде, и видно, что план их тогда же имел основание.
Когда уговорили Зорича на их предложение, то старший остался в Шклове, а меньшой уехал за границу, под видом там продать свое имение и приехать с деньгами для заплаты долгов Зорича; но истинный предмет был, чтобы там наделать фальшивых ассигнаций и уже приехать с готовыми в Россию и для делания оных привезти инструменты; он был за границею несколько месяцев, а по возвращении проживал с полгода в Шклове до приезда светлейшего князя. С отъездом его светлости в Дубровну меньшой Занович с Сальмораном отправились в Москву.
Отец мой послал одного курьера обогнать его и известить главнокомандующего в Москве, а другого вслед -- для надзирания за Зановичем.
Председатель Малеев, получив наставления, с земскою полициею и губернскими драгунами отправился в Шклов, ночью застал старшего графа Зановича в постели, отправил его за караулом в Могилев, прямо в губернское правление; квартиру его окружили караулом; также взяты Зоричевы карлы, а с самого Зорича взята подписка не выезжать из дома, пока не сделает ответа на запросные пункты. На квартире Зановича, по осмотре, ничего подозрительного не оказалось; найдено тысячи две рублей золотом, несколько сотен фальшивых ассигнаций и несколько вещей из дорогих каменьев. Камердинер его оказался его любовницею-итальянкою, но она ничего не знала, ибо она только ночевала на квартире, а в прочее все время была в доме у Зорича. Князь Ислан-Бей был великий неприятель сих побродяг, беспрестанно с ними ссорился и неоднократно уговаривал Зорича, чтобы их прогнал.