"Ограничиваюсь короткимъ письмомъ; обстоятельства нѣсколько измѣнились -- мнѣ достаютъ "доброжелатели" полторы тысячи, задержка значитъ изъ за пустяка: девяносто -- сто рублей еще нужно. Поторопись! Сказать, кто выручаетъ меня? О, какъ ты навострилъ уши... Ну, да, "она". Это ужъ не цвѣточки, это ягодки любви. Не знаю, что дѣлать отъ радости. Писала мнѣ тетка -- я ее отбрилъ, знатно отбрилъ... Какъ видишь, на радостяхъ я становлюсь вульгарнымъ. Итакъ -- тороплюсь! Ахъ, женщины -- всегда вы! Вы -- наше паденіе и возрожденіе. Ну, я говорю чепуху. Видишь, я начинаю любить мою невѣсту; она нравилась мнѣ и раньше, а теперь...
Не распрашивай ее она, впрочемъ, и сама не скажетъ, тѣмъ болѣе, что я ей довольно смутно объяснилъ все. А, главное, не проболтайся, что я писалъ тебѣ объ этомъ.
Прощай, дѣйствуй.
Твой Викторъ".
XI.
Отъ Зябликова Далевичу.
11 октября.
"Посылаю 94 рубля: часть за твои книги выручилъ, часть за свои, да и золотые часы мнѣ были не нужны, у меня вѣдь есть никелевые. Радъ за тебя безконечно, хотя, признаюсь, твой тонъ очень покоробилъ меня. Милый, ты какъ-то не хорошо говоришь о ней. Твое признаніе, что ты серьезно не любилъ ее -- такъ и ударило меня въ голову... впрочемъ, я не вѣрю тебѣ, это ты нарочно. Это такая дѣвушка... ну, да все равно. Я часто бываю тамъ. Разъ забѣгалъ туда и Ерченковъ. Дурачился, острилъ, болталъ, но о тебѣ не заговаривалъ -- должно быть, и самъ еще но знаетъ подробностей. Но вотъ что мнѣ не понравилось: вчера я видѣлъ его на Морской съ твоимъ Сержемъ. Я и не зналъ, что они знакомы; впрочемъ, можетъ быть, Сержъ и не найдетъ нужнымъ разсказывать о тебѣ всѣмъ, кому попало. Однако, кончаю: очень тороплюсь
Твой Миша-.