— Нет, согласия. И не надо так на меня смотреть. Боится не девушки, а картины.
— Картины? — переспросил Пейн.
— Точнее, проклятия. Помните надпись о проклятии Дарнуэев, которое падет на обоих?
— А вот и нет! — с жаром воскликнул Пейн. — Проклятие Дарнуэев толкуется двояко! Сначала вы говорите, что я не должен вмешиваться из-за старого договора, а теперь утверждаете, что проклятие его отменяет. Однако в таком случае ее больше ничего не связывает! Если они боятся вступить в брак друг с другом, значит, оба свободны в выборе, и дело с концом. Почему я должен считаться с обычаем, которому они сами не придают значения? Не вижу логики в ваших словах.
— Да уж, поди тут разберись, кто прав, кто виноват, — бросил Вуд раздраженно и снова застучал молотком по раме.
Однажды утром наследник сам прервал затянувшееся молчание. Прервал весьма странным образом, со свойственным ему прямодушием, однако из самых достойных побуждений. Дарнуэй не стал просить совета у кого-то одного, как сделал Пейн, а обратился сразу ко всем, как политик к своим избирателям. Выложил все начистоту, как выразился он сам. К великому облегчению Пейна, юная леди при разговоре не присутствовала. Впрочем, австралиец действовал совершенно искренне; ему казалось естественным попросить у близких помощи и совета, выложив карты на стол. Скорее даже швырнув их на стол с отчаянием человека, дни и ночи напролет размышляющего над проблемой, которую не в силах решить. За короткое время мрачные тени замка, его низкие окна и оседающие полы странным образом изменили наследника, увеличив сходство, которое было так свежо в памяти всех присутствующих.
Пятеро мужчин сидели за столом, и Пейн праздно отметил, что его твидовый костюм и рыжие волосы остаются единственными светлыми пятнами в комнате, ибо священник и дворецкий были в черном, а Вуд и Дарнуэй — в обычном темно-сером, почти черном. Не потому ли австралиец назвал Пейна единственным живым человеком в замке? Тут, резко подавшись вперед, наследник заговорил. И в ту же минуту изумленный художник понял, что речь пойдет о самом главном.
— Скажите, есть тут хоть крупица смысла, иначе я с ума сойду, пытаясь разрешить эту загадку! Раньше я подумать не мог, что когда-нибудь буду размышлять о подобных вещах, но мысль о портрете, надписи, странном сходстве… называйте как хотите… не выходит у меня из головы. И я холодею от ужаса. Существует ли проклятие Дарнуэев, или это всего лишь нелепая случайность? Имею ли я право жениться и не навлеку ли на свою голову и голову другого человека неведомую кару?
Его блуждающий взгляд скользнул по столу и остановился на невыразительном лице священника, к которому он и обратил свою речь. Внутренне Пейн возмутился, что вопрос о суевериях выносится на суд их служителя. Художник сидел рядом с Дарнуэем и, не дав священнику ответить, встрял в разговор.
— Согласен, стечение обстоятельств и впрямь удивительное, однако не стоит… — начал он нарочито небрежно и внезапно замер, словно громом пораженный, ибо в ответ на его вмешательство Дарнуэй резко обернулся, вздернул бровь, и тут художник осознал, что на него смотрит лицо с портрета. Невероятное сходство не ускользнуло от остальных, и все сидящие за столом содрогнулись. Старый дворецкий застонал.