Старый дворецкий с опаской взглянул на молодого хозяина, словно боясь, что тот повредился рассудком.
— Что вы намерены делать? — поинтересовался он.
— Сфотографирую портрет, — ответил Дарнуэй.
Не прошло, однако, и недели, а черные тучи надвигающейся беды вновь заволокли небо, скрыв солнце здравого смысла, к которому тщетно взывал священник, и погрузили замок во мрак проклятия Дарнуэев. Оборудовать студию оказалось довольно легко. Снаружи она ничем не отличалась от любой другой: пустое пространство, залитое слепящим светом. Однако тот, кто поднимался наверх из мрака нижнего этажа, куда острее воспринимал сияние — нетронутое, словно чистый лист, сияние будущего. По предложению Вуда, который слыл знатоком замка и больше не высказывал эстетических претензий к новой студии, смежную с ней комнатку превратили в лабораторию, где фотограф работал в багровых отблесках красного фонаря. Вуд со смехом признавался, что это фонарь примирил его с вандализмом, ибо кровавая тьма делала комнатку похожей на пещеру алхимика.
В день, который Дарнуэй выбрал для съемки таинственного портрета, он встал на рассвете и по единственной винтовой лестнице, соединявшей этажи, перенес его в студию из библиотеки. Там он водрузил портрет на подставку вроде мольберта, а напротив установил штатив. Австралиец заявил, что хочет послать снимок известному антиквару, который писал о замковых древностях, но все догадывались, что это только предлог. Ему предстоял духовный поединок если не с демоническим портретом, то с собственными страхами. Дарнуэй собирался противопоставить сияние дневного света мраку старинного портрета и посмотреть, рассеет ли свет нового искусства тьму старого.
Австралиец все хотел сделать собственными руками, и возможно, поэтому приготовления заняли больше времени, чем обычно. Во всяком случае, его посетителей в тот день встречал не слишком радушный прием: фотограф был неприветлив и целиком поглощен работой. От обеда Дарнуэй отказался, поэтому дворецкий сам отнес ему еду, а вернувшись забрать тарелки, вместо благодарности получил в ответ невнятное бурчание. Пейн поднялся наверх, полюбопытствовать, как продвигаются дела, но, обнаружив, что фотограф не расположен к болтовне, ретировался. Отец Браун зашел передать австралийцу письмо от антиквара, которому тот собирался отослать снимок, однако оставил письмо на подносе. И каковы бы ни были его соображения насчет залитого солнечным светом пространства и неуемной жажды творчества — мира, который он создал своими руками, — отец Браун предпочел оставить их при себе. Однако совсем скоро ему напомнили, что он последним спускался по единственной лестнице, бросив наверху одинокого человека в пустой комнате. Остальные собрались в гостиной, которая сообщалась с библиотекой, под часами черного дерева, огромными, словно гроб.
— Ну и как там Дарнуэй? — спросил Пейн. — Вы поднимались наверх последним.
Священник провел ладонью по лбу.
— Сам не пойму, что со мной творится, — промолвил он с печальной улыбкой. — Наверное, меня ослепило яркое солнце, но, сказать по правде, в фигуре Дарнуэя, стоявшего перед портретом, мне почудилось что-то странное.
— Это его хромота, — быстро ответил Барнет. — Все о ней знают.