— В интересах следствия вам лучше посмотреть самому, — грустно произнес он. — Но говорю заранее: приготовьтесь.
— К чему? — спросил Смит.
— Всего лишь к самому страшному зрелищу на моей памяти, — ответил священник.
Эван Смит вступил на край обрыва и едва сдержал крик.
Сэр Артур Водрей, ухмыляясь, глядел на него снизу вверх; голова была запрокинута, и Смит видел лицо перевернутым, что еще более усиливало ощущение кошмара. Что происходит? Неужели Водрей спрятался в овражке и подглядывал за ними в такой неестественной позе? Остальная фигура казалась скрюченной, как у горбуна, однако через мгновение Смит понял, что это эффект ракурса. Кто сошел с ума: Водрей или он сам? Чем дольше молодой человек смотрел, тем более застывшим казалось ему тело.
— Вам отсюда плохо видно, — проговорил отец Браун, — но у него перерезано горло.
Смита передернуло.
— Охотно верю, что вы ничего страшнее в жизни не видели, — сказал он. — Думаю, это оттого, что лицо перевернуто. Я видел его во время завтрака, во время обеда, каждый день в течение десяти лет, и оно всегда выглядело приятным и любезным. Перевернутое оно стало как у демона.
— На самом деле он улыбается, — с печальной трезвостью ответил отец Браун, — и это немалая часть загадки. Не многие улыбаются, когда им перерезают горло, даже когда делают это сами. Улыбка в сочетании с выпученными глазами вполне объясняет выражение. Однако вы правы, перевернутым все выглядит иначе. Художники часто переворачивают рисунок, когда хотят его оценить. Иногда, когда трудно перевернуть сам предмет (скажем, Маттерхорн), они встают на голову или хотя бы смотрят между ног.
Вся эта болтовня имела одну цель — успокоить нервы собеседника. Закончил отец Браун более серьезным тоном: