Может однако случиться, что и я буду сочтен за добродетельного человека, и нормальное общество согласится оставить мне плоды моего труда. Но у меня есть дети; я хочу их обеспечить, оставить им свое, трудом целой жизни нажитое достояние.-- Совсем нет, опять говорит нормальное общество: у другого отца есть более добродетельные дети, которые по этому самому, имеют большее право на твое достояние.
Какой же выйдет результат из такого порядка вещей, в котором самая простая, очевидная, естественная справедливость уничтожается во имя какой-то воображаемой справедливости, служащей началу любви? Тот, что я не стану работать, а буду стараться разными добродетелями заслужить милость нормального общества. Добродетель перестанет быть бескорыстным явлением человеческой души; она сделается самым верным расчетом, единственным средством для получения денег. Добродетельные люди будут обирать трудящихся, (если только останутся глупцы, которые согласятся работать при таких условиях), и пользуясь плодами чужого труда, будут знаменовать себя подвигами любви и самоотвержения.
Но стоит ли серьезно опровергать такие, можно сказать, детские представления? Г. Соловьев, очевидно весьма мало знакомый с общественными науками, по-видимому не подозревает, что его теория прямо ведет к уничтожению труда, собственности, наследства, следовательно и семейства, одним словом, к ниспровержению всех основ гражданского общества, всех гарантий личной свободы, и к водворению самой неслыханной тирании, которая когда либо существовала. Любовь есть, без сомнения, высокое и святое начало, но она остается таким, только пока она свободна; если же любовь становится внешним образом обязательною, если она, через посредство права, то есть принуждения, хочет нераздельно господствовать не только в общественной, но и в частной человеческой жизни, то она превращается в самое возмутительное насилие, в посягательство на священнейшие права человека, и через это ведет к ниспровержению всего общественного порядка. В системе г. Соловьева частная жизнь совершенно исчезает; государство становится единственным собственником всех материальных благ, которые оно распределяет между своими членами сообразно с их нравственным достоинством, то есть, по указаниям церкви, которая, как нравственный союз, одна может быть истинным судьею нравственного достоинства лиц. И в этом чудовищном деспотизме г. Соловьев видит справедливое удовлетворение индивидуального начала! И это называется свободною теократией"!
В чем же заключается коренная ошибка г. Соловьева? В том, что он отвлеченно-нравственное начало принял за абсолютную идею, между тем как оно составляет только один из ее элементов. Абсолютная идея есть сочетание противоположностей, а нравственность есть только одна из противоположностей. Если бы абсолютная идея, которую г. Соловьев называет иначе всеединством, ограничивалась нравственностью, то физическая природа не только не имела бы никакого повода существовать, но ей бы не откуда было взяться; все ограничивалось бы нравственным миром бесплотных духов. Но так как существует физическая природа, и сам человек есть двойственное существо, вследствие чего, по признанию самого г. Соловьева, материя имеет свои права, то невозможно не ведать этих прав и безусловно все подчинять одностороннему определению. Через это происходит извращение самого этого определения. Если нравственность, вместо того чтобы оставаться формальною нормою человеческой деятельности, хочет быть всеобъемлющим реальным началом, если она хочет осуществиться во внешнем мире посредством права, то она перестает быть нравственностью; она становится насилием беззаконием.
Это диалектическое извращение отвлеченных начал, когда они, будучи только частью, хотят быть целым, весьма хорошо известно г. Соловьеву. Против него направлена, в сущности, вся его критика. Но он не замечает, что он сам впадает в то прегрешение, против которого он ратует, и в этом заключается существеннейший недостаток его философского миросозерцания. Философу позволительно, когда он отправляется от одностороннего начала, дойти даже до нелепости, ибо его задача состоит в установлении логической связи между началом и следствиями, логический же вывод из одностороннего начала неизбежно, рано или поздно, приводит к нелепым последствиям. Простой здравый смысл и опытное знание не бывают повинны в нелепостях; но зато у них нечего искать и систематической связи понятий. Но если философу позволительно выводить самые крайние последствия из принятого им начала, то непозволительно ошибаться на счет самого этого начала, а в этом именно повинен г. Соловьев. Вся его цель заключается в том, чтобы путем критики односторонних начал придти к полноте и единству, а между тем, в своем нравственном учении он делает то самое, против чего он восстает. Отсюда разлад в коренных основаниях его взгляда; отсюда и выводы, которые не могут быть оправданы ни логикою, ни опытом. Начала объективной этики г. Соловьева не имеют значения для науки.
IV.
НАЧАЛА ПОЗНАНИЯ
Нравственная философия выставляет известный нравственный идеал, требуя осуществления его в действительном мире. Но возможно ли это осуществление? спрашивает г. Соловьев. Не есть ли такое требование чистая фантазия? Этого вопроса этика решить не может, ибо для этого необходимо знание объективного мира. Религиозное начало, с своей стороны, требует уверенности в подлинном бытии Бога, свободы и бессмертия. Тут нравственная задача становится в зависимость от вопроса метафизического. Таким образом, и здесь и там оказывается необходимость от рассмотрения нравственных начал перейти к исследованию начал теоретических.
В этой новой области прежде всего представляется вопрос: что такое истина, и какой имеем мы критерий, или мерило истины? Исследование этого формального вопроса, говорит г. Соловьев, должно предшествовать всему остальному, ибо только имея понятие о том, что такое истина, мы можем знать, что есть истинного в нашем познании.
Г-н Соловьев предварительно определяет истину, как то, что есть. "Это определение, -- говорит он, -- настолько обще и широко, что против него никто не станет спорить, а потому мы и должны положить его в начало нашего исследования, ибо нельзя принимать за основание положения спорные".