Это последнее соображение встречается в одной в высшей степени замечательной грамоте, относящейся к последним годам княжения Василия Васильевича, именно к 1460 г.[3] Это -- жалованная грамота игумену Троицко-Сергиевского монастыря. В ней предписывается людей, которые в этот год вышли из монастырских сел Углицкого уезда в села великого князя, великой княгини и боярские "не хотя ехати на мою службу великого князя к берегу", вывести опять назад; тех же, которые и ныне живут в этих селах, не отпускать прочь. Если при этом монастырскому посельскому нужен будет пристав, то взять его у наместника углицкого на тех людей, которые вышли.
Здесь мы видим временное укрепление для исправления княжеской службы; люди, обязанные нести ее, должны сидеть на своих местах, и теряют свободу перехода. Впрочем, в настоящем случае это была мера чисто местная и случайная, и до конца XVII века не встречается более подобных постановлений о помещичьих крестьянах. Но то же самое начало высказывается и относительно тяглых людей вообще со времен Ивана Васильевича Грозного. В уставной важской грамоте 1552 года постановлено: "Старых им своих тяглецов крестьян из-за монастырей выводить назад бессрочно и беспошлинно, и сажати их по старым деревням, где кто в которой деревне жил преже того"[4]. Это укрепление местное, но в других памятниках мы видим и укрепление всеобщее, именно в двух жалованных грамотах, данных Григорию и Якову Строгановым на земле по Каме; и по Чусовой[5]. В них сказано:
"А из Перми, ни из иных городов нашего государства, Григорью (в другой грамоте: Якову) тяглых людей и письменых к себе не называти и не приимати; и воров ему и боярских людей беглых, с животом, и татей и разбойников не приимати ж; а продеть кто к Григорью из иных городов нашего государства, или из волостей, тяглые люди с женами и с детьми, и станут о тех тяглых людех присылати наместники или волостели или выборные головы, и Григорью тех людей тяглых с женами и с детми от себя отсылати опять в те ж городы, из которого города о которых людех отпишут именно, а у себя ему тех людей и не держати и не приимати их... И которые люди поидут из Перми жити, и тех людей Григорью имати с отказом, неписьменых и нетяглых".
Вообще со второй половины XVI века с тяглыми людьми обращаются уже, как с крепостными. Так напр., в 1690 г. в Сольвычегодск послано было царское повеление взять с посадских и уездных жителей тридцать человек пашенных людей с женами, детьми и имуществом для отправления на жительство в Сибирь[6].
Таким образом в XVI веке тяглые люди считались уже крепостными, точно так же, как служилые люди считались царскими холопами, обязанными всю жизнь свою нести царскую службу. И то и другое совершилось без особенных законодательных постановлений, но тем не менее это существовало. В грамоте 1400 г. мы видели и начало укрепления помещичьих крестьян. Вообще с образованием государства возникает мысль, что каждый подданный должен нести на своем месте наложенное на него государственное тягло, мысль, которая лежит в основании укрепления крестьян. Сначала она высказывается случайно; она является, как мера временная и частная; но нужно было только обобщить ее, сделать из нее государственную систему, и прямым последствием должно было сделаться всеобщее укрепление сословий. Законы Бориса Годунова были только распространением на крестьян помещичьих тех самых государственных обязанностей, которые лежали уже на служилых людях и на тяглых; это было окончательное развитие той мысли, которая была высказана в грамоте 1460 г. Но прежде, нежели мы приступим к изложению этих мер, мы должны бросить взгляд на положение крестьян в XV и XVI веках, и на отношения их к землевладельцам.
Из памятников законодательства, определяющих юридическую сторону этих отношений, первое место по полноте определений занимает и то время, о котором мы говорим, Псковская судная грамота, составленная на вече в 1467 году. Как мы уже сказали, в ней установлен один срок в году для крестьянского отказа или отрока[7], именно: Филиппово заговенье, 14 ноября. "А иному отроку не быти", все равно, государь ли откажет изорнику, огороднику или кочетнику[8], или кто из них сам захочет отказаться. Но вероятно поселяться вновь вольные люди могли во всякое время. При поселении крестьянин получал от хозяина покруту, то есть подмогу или ссуду на обзаведение хозяйством; она могла состоять из денег, из разных орудий домашних, земледельческих, рыболовных, из хлеба озимого и ярового. Иногда об этом составлялась запись, но это нисколько не было обязательно, и договор словесный имел полную силу (стр. 13). В Псковской грамоте ничего не постановлено о взаимных обязанностях хозяина и крестьянина; сказано только, что старый изорник должен извозничать на хозяина (стр. 12). Но что разумелось под именем старого изорника, и какого рода это были извозы, остается неизвестным. Такая неопределенность объясняется самым характером памятника, который имел в виду постановить решения только для случаев спорных, когда дело доходило до суда. Пока крестьянин жил на земле, предполагалось, что он исправно уплачивает свои оброки и отправляет свои работы. Законодательство в это и не вмешивалось; но как скоро он уходил от хозяина, так являлась необходимость разрешить возникающие затруднения и недоразумения. То же самое мы заметили и в Судебниках. Но в постановлениях тех и других памятников видно некоторое различие. Судебники определяют цену пожилого, которое хозяин имеет право взыскивать с отходящего крестьянина; Псковская же грамота постановляет, что в этом случае хозяин берет половину произведений, а изорник другую половину (стр. 11). Если же изорник, огородник или кочетник запрется и скажет, что хозяин не отказал ему в срок, то он должен идти на присягу, и тогда хозяин теряет уже право на иск и лишается своей четверти, или огородной части, или рыбной части с садов[9].
Имел ли при этом хозяин право взыскивать недоплаченные оброки? Об этом мы в Псковской грамоте находим только следующее постановление: если кочетник, или исполовник отойдет от хозяина, заложивши наперед весенний лов свой, то он обязан заплатить ему столько, сколько выловится рыбы на том же исаде другими рыболовами (стр. 8). Впрочем, здесь дело идет, кажется, об особенной ссуде под залог будущих произведений; об обыкновенном же оброке за пользование землей или угодьями нет ни слова.
Более подробные постановления о взыскании покруты. Ссуда эта была временная, и хозяин мог требовать ее назад. 1) в случае выхода крестьянина, с какой бы стороны ни последовал отказ. Он мог искать ее в заклич, то есть посредством словесного объявления на торгу, и притом сказавши именно, какие вещи он дал крестьянину -- серебро ли, верши, пшеницу озимую и яровую; безымянные же иски не принимались (стр. 8). Если изорник запирался в покруге, говоря, что он живал у хозяина в селе, но не должен ему ничего, то господин обязан был предварительно представить пять или десять человек посторонних людей в свидетели, что изорник действительно у него на селе не только живал, но и сидел, и потом присягнуть и взять иск свой, или предоставить присягу ответчику. Если же он посторонних свидетелей представить не мог, то он лишался иска (стр. 2). Впрочем это могло случиться только, когда не было записи, если же изорник уклонялся от платежа по записи, то все убытки за проволочку взыскивались с него (стр. 14). 2) В случай бегства изорника за границу или куда бы то ни было, хозяин берет приставов у князя и у посадника, созывает губских старост и посторонних людей, и при них продает оставшееся в селе имущество изорника, чтобы вознаградить себя за покруту. Если чего не доставало, а изорник после этого возвращался, то хозяин волен был искать на нем остальное (стр. 12). 3) Точно так же продавалось имущество изорника и в случае его смерти, когда у него не оставалось ни детей, ни родственников; если даже последние оказывались после, они теряли уже право иска. Но когда после умершего оставались жена и дети, то хозяин с них взыскивал покруту по записи, а если не было записи, то предписывалось судить их по псковской старине. Наконец, если после смерти изорника оставались родственники, то хозяин взыскивал покруту с последних, и они обязаны были не утаивать от него ни лукошка, ни кадки (стр. 13).
Из всех этих положений видно, что права хозяина были довольно подробно обеспечены законодательством. Но во всяком случае крестьянин рассматривался, как совершенно свободный человек. Чтобы убедиться в этом, стоит только сравнить статью о бегстве изорника с статьей о бегстве закупа в Русской Правде. Как свободный человек, изорник имел и полное право иска на хозяина. Если он тягался с ним об имуществе без письменного акта, то дело решалось свидетельством посторонних (стр. 13--14). Но если изорник представлял крепость (доску), то суд производился по ней. Точно так же и наследники изорника имели право отыскивать у хозяина коня или корову, которые принадлежали умершему (стр. 13).
Постановления Псковской судной грамоты касались преимущественно казусной, спорной стороны обязательства. Из порядных же и других грамот мы узнаем самую жизненную его сторону, фактические отношения между крестьянином и землевладельцем, их взаимные права и обязанности.