Холоп считался не лицом, а вещью, частною собственностью хозяина, которая подвергалась тем же юридическим последствиям, как и всякое другое имущество. Плод от челяди наравне с плодом от скота, с товаром и с деньгами высчитывается в числе движимого имущества хозяина (ст. 68). Собственности у холопа нет; все, что беглый холоп приобрел, все то, вместе с его лицом, поступает к владельцу (ст. 58). Кто дает холопу денег взаймы, зная, что он холоп, тот лишается своих денег; но если он сделал это по неведению, то хозяин обязан заплатить за холопа. В договоре Мстислава Давидовича с Ригою допускается впрочем долг, сделанный холопом княжеским: если латинский гость даст ссуду княжескому холопу или другому доброму человеку, а тот умрет, не заплатив долга, то наследник его обязан вознаградить немца; тем же правом пользуются и русские в Риге и на готском берегу[6]. Но в Русской правде об этом исключении нет ни слова. Хозяин же платит долги холопа, которого он отпустил торговать (ст. 57); он же вознаграждает истца, если холоп совершил преступление, за которое должен платить. Таким образом, если холоп украл что-нибудь, господин его платит вдвое против цены вещи, но на холопа пени не налагается, потому что он несвободный (ст. 46). Господин волен однако же, вместо уплаты, выдать его истцу с женой и детьми, если они участвовали в покраже или в утайке украденной вещи, или без них, если они ни в чем не виновны (ст. 49). Было одно только преступление, которое имело последствия и для самого холопа. Это личная обида, нанесенная свободному человеку. Если холоп ударит свободного мужа и убежит к хозяину, а последний не захочет его выдать, то он обязан заплатить истцу 12 гривен, но обиженный мог за тем убить холопа, где бы он его ни встретил. Так уставил Ярослав Владимирович, но сыновья его смягчили этот закон; они предоставили на выбор обиженному: связать холопа, или бить, или продать его за деньги, или взять гривну кун за посрамление (ст. 60).

Таким образом, собственность холопа есть собственность господина; за действия холопа отвечает господин. Как несвободный, холоп не может быть и свидетелем в суде; только по крайней нужде допускается свидетельство дворского тиуна боярского (ст. 117). Но во всяком случае по свидетельству холопа судья не мог подвергнуть ответчика испытанию железом и водой, разве этого потребует истец, сказавши, что испытанию подвергает ответчика сам он, а не холоп. Однако если ответчик не мог быть уличен, истец обязан был заплатить ему гривну за муку, потому что он основался на речах холопа (ст. 119).

Как вещь, холоп мог быть уничтожен, украден, утаен. Поэтому в Русской правде постановляются правила для всех этих случаев. За убийство свободного человека платится вира; но за холопа и за рабу виры нет, а в случае убийства без вины, убийца платит урок господину, да князю 12 гривен пени (ст. 84). Количество этого урока определено в другой статье (82): за холопа платится 5 гривен, за рабу 6. Только за кормильца или кормилицу платится 12 гривен, даже если они холопы (83). Из этого последнего выражения можно заключить, что княжеские и боярские тиуны, также княжеские конюхи, отроки, старосты, за убийство которых полагаются разные виры и платы, не принадлежали к числу холопов. Впрочем, не мудрено, что за холопа княжеского платилось более, нежели за холопа, принадлежавшего другим лицам, точно также, как за уничтожение борти княжеской платилось 3 гривны, а за борть, принадлежавшую простому человеку (смерду), 2 гривны. Цена, постановленная за убийство холопа (5 гр.) и рабы (6 гр.), равняется цене, назначенной и за убийство свободного смерда (ст. 82) и наемника (рядовича, ст. 80), что показывает низкое состояние, в котором находился простой народ. Замечательно при этом, что за убийство лошади или скота, также как и за холопа, постановлено 12 гривень пени, а господину гривну за пагубу, даурок (ст. 101). В договоре Новгорода с готландцами положено за убийство простого человека платить 10 гривен серебра, за холопа же 2 гривны, за рану, нанесенную свободному человеку, 2 гривны, холопу полгривны. В договоре Мстислава Давыдовича с Ригою положено за убийство свободного человека платить 10 гривен серебра, за холопа гривну. За рану и побои, нанесенные холопу, в первом договоре положено платить гривну кун. В Русской правде о последнем нет ни слова; вероятно эти постановления развились в последствии. Не говорится в ней и о том случае, если сам господин убьет своего раба, но это молчание должно приписать единственно тому, что он за это не подвергался никакой ответственности. "В холопе и в робе виры нетуть", а есть только пени за уничтожение чужой собственности, также как и за убиение лошади. Поэтому, как скотину хозяин властен был убить или оставить в живых, точно также и над рабом имел он полное право жизни и смерти. Подобное постановление встречается даже в исходе XIV века. В Двинской грамоте, данной великим князем Василием Дмитриевичем в 1399 г., читаемы "а кто господарь отрешится ударить холопа или робу, а случится смерть, в том наместницы не судят, ни вины не емлют"[7].

Холоп мог быть не только убит, но и украден. В древнейшем списке Правды положено за увод чужого холопа или рабы, платить хозяину 12 гривен за обиду; в позднейших списках установлено 12 гривен продажи в пользу князя (ст. 107). За покражу скота положено 3 гривны и 30 кун, за покражу бобра также 12 гривен (ст. 108, 111). Нашедши своего украденного холопа, хозяин не имел однако же права тотчас взять его себе, но должен был, также как и для всякой другой украденной вещи -- лошади, платья, скотины, вести ответчика на свод, т. е. заставить его сказать, у кого он купил вещь. Дошедши до третьего человека, хозяин мог взять у него другого холопа и предоставить ответчику дальнейший иск. При этом говорится, что здесь нельзя, как при покупке скота, отговариваться тем, что я не знаю, у кого купил, но должно по показаниям (по языку) идти до конца свода (ст. 127). От этих формальностей хозяин мог однако же избавиться, прокликавши на торгу, что у него пропал холоп. Если после того в продолжение трех дней холопа не приводили, и хозяин отыскивал его уже сам, то он брал его тотчас, а с передержателя получал 3 гривны за обиду (ст. 124). То же самое постановлено и при отыскании похищенного коня, оружия или платья (ст. 123). Впрочем, купивший чужого холопа по неведению во всяком случае получал обратно данную цену; но тот, кто покупал его, зная, что он чужой, в наказание лишался своих денег (ст. 9). В этих постановлениях мы находим и объяснение, для чего нужно было продажу совершать в присутствии холопа: его показаний могли облегчить отыскание настоящего вора, или удостоверить в том, знал ли покупщик о его принадлежности другому хозяину, или нет.

Русская правда устанавливает пеню и за помощь, оказанную бежавшему рабу. Если кто даст ему хлеба или укажет ему путь, зная, что он холоп, тот обязан заплатить хозяину за холопа 5 гривен, за рабу 6. Цена установлена та же, что и при убийстве -- ясное доказательство того, что здесь главное внимание обращено было на лишение собственности. В обоих случаях хозяин терял одинаково, почему и получал одинаковое вознаграждение. Но если оказавший помощь или передержатель беглого холопа давал присягу, что он не знал его за холопа, то он избавлялся от всякого взыскания (ст. 52, 53). Перехвативший чужого беглого холопа и известивший о том хозяина, получал за это от последнего гривну кун за переем; но если он его упускал, то обязан был заплатить 4 гривны за холопа и 5 за рабу, ибо гривна оставалась в его пользу за поимку (ст. 54). Если же хозяин сам отыщет холопа в каком-либо городе, то он обязан объявить о том посаднику, и взявши у него отрока, пойти с ним связать холопа. Но если при этом он его упустит, и погнавшись за ним, убьет его, то убыток остается на нем, и никто ничего не платит (ст. 142).

Таковы постановления Русской правды о холопах; из них видно, что рабство принималось в самом строгом смысле. Раб считался полною собственностью хозяина, вещью лишенною всяких прав. Одно только и встречается законоположение, в пользу холопов: это то, что дети, прижитые хозяином от рабыни, после его смерти делаются свободными вместе с матерью. Здесь нравственное начало восторжествовало, и ослабило юридическую строгость учреждений.

Рядом с рабством является в Русской правде другое зависимое состояние: это состояние закупа. Закупом назывался человек, который за долг отдавался в работу до уплаты. В одной статье Русской правды (ст. 20) он называется также наймитом, и действительно это был род личного найма, но с присоединением к этому заемного обязательства (купы). Поэтому такое состояние скорее можно назвать личным закладом, на что указывает и слово: закуп, тождественное с закладом[8]. Впоследствии самое это слово исчезает, и вместо его является название: закладня, которое в свою очередь превращается наконец в название кабального холопа. Впрочем и договор найма близко подходил к этому, ибо наемный работник часто получал от хозяина ссуду, которую обязан был возвратить, когда отходил от него. В то время ничего не могло быть естественнее, как такой личный заклад; за недостатком правильного общественного устройства и законов, охраняющих иск, трудно было найти другое обеспечение для заимодавца. Если у должника было недвижимое имущество, тогда оно могло поступать в залог, и в таком случае оно обыкновенно отдавалось в распоряжение заимодавца. Но если такого имущества не было, нужно было искать обеспечения личного, а сделать это было тем легче, что свобода человеческая мало ценилась, и стремление к личному порабощению и без того сильно проявлялось в общественном быту. Поэтому закуп становился в состояние близкое к холопству, но тем не менее существенно от него различное[9]. Зависимость была только временная, и он должен был сохранить возможность освободиться от нее уплатой долга. У него была своя собственность, своя лошадь; он работал и на себя, хотя обязан был также работать и на господина. И то и другое именно говорится о закупе ролейном, то есть земледельческом, который вероятно сидел на земле своего хозяина. Определены и некоторые обязанности его в отношении к господину. Если он погубит данные ему господином плуг или борону, то он должен за это вознаградить хозяина; но если эти орудия подвергнутся порче или истреблению без него, в то время, как господин отошлет его на свою работу, то платить он не обязан. Точно так же не обязан он платить, если скотину выведут из хлева или забоя без его вины; но если это сделается по его оплошности, или если он загубит их на своей работе, то он обязан вознаградить хозяина. С своей стороны и хозяин был ограничен в своих правах. Он мог бить закупа, но не иначе как за дело; если же он бил его без вины, будучи пьян, то должен был платить ему за оскорбление, наравне с свободным человеком. Точно также и неправильно удержанные или отнятые у закупа деньги хозяин должен был возвратить, да кроме того заплатить ему за обиду. Наконец, если хозяин продавал закупа в полное холопство, то он обязан был в наказание заплатить пеню в 12 гривень, и кроме того лишался отданных закупу денег. Вообще закупу предоставлено было право жаловаться на господина, но, несмотря на это постановление, положение его было весьма зависимое; ибо законные ограничения были слишком недостаточны для обеспечения его свободы. Ими не определялись ни время, которое он должен употребить на господскую работу, ни цена трудов его, ни проценты долга, а такая неопределенность, разумеется, всегда обращается в пользу сильного[10]. Эту зависимость понимало и само законодательство, которое запрещало принимать свидетельство закупа иначе, как в самых незначительных тяжбах. Оно возлагало на господина и ответственность за преступления закупа, так же как за преступления холопа: если закуп украл что-нибудь, то господин обязан был вознаградить истца, а закуп становился его холопом; если же хозяин не хотел платить, то он мог закупа продать, и заплатить украденное из вырученной цены, а остальное взять себе. Совершивши преступление, за которое он должен был дать вознаграждение, закуп как бы принимал на себя новое обязательство, не исполнив прежнего, и тем самым делался как бы несостоятельным, вследствие чего и поступал в холопство к своему заимодавцу. Точно так же закуп делался рабом вследствие бегства: если он бежал от господина для того, чтобы жаловаться князю или судьям на обиду, то он не подвергался взысканию; иначе он делался холопом своего господина. Бегством он как бы разрушал заемное обязательство, и через это заклад поступал в полную собственность заимодавца. Переход в рабство был следственно чрезвычайно легок, ибо закупничество составляло нечто среднее между свободою и холопством, а в то время между тем и другим состоянием не было такого резкого разграничения, какое делается впоследствии, когда человеческая свобода получает большую цену.

Таковы постановления Русской правды о холопах и закупах. Относительно первых мы видим в ней довольно строгое развитие принятых законодательством начал; относительно последних, напротив, является неопределенность, составляющая как бы принадлежность тогдашнего времени. В младенческую эпоху закон обыкновенно делает только те постановления, в которых встречается настоятельная потребность. Он не ищет полноты определений, ибо обычай довольно еще крепок, чтобы служить главной основой жизни. Но за недостатком данных мы, разумеется, не можем проникнуть в эту фактическую сторону учреждения. Поэтому нам остается только дополнить эти постановления некоторыми позднейшими известиями, которые содержатся в духовных и договорных грамотах великих и удельных князей.

Из этих памятников мы видим, что холопы разделялись на больших и меньших[11]; первые были приказные люди -- ключники, посельские, старосты, тиуны, дьяки, казначеи[12]. Это были княжеские дворовые люди, управлявшие делами князя, которые впрочем не отличались от дел общественных. Между этими приказными людьми могли быть и не холопы, но во всяком случае они состояли в тесной зависимости от господина, и не пользовались правами свободных людей. Так в духовной грамоте князя Владимира Андреевича[13] мы читаем: "а что мои ключники не купленые, а покупали деревни за моим ключем, сами ключники детем моем не надобе, а деревни их детем моем, во чьем будуть уделе". -- Здесь не сказано, что они отпускаются на волю, следственно они не были холопы; но мы знаем, что должность сельского ключника была одна из тех, которые свободного человека делали холопом, если он принимал ее без особенного уговора. В числе обыкновенных холопов вычисляются люди полные, купленные, грамотные (под которыми разумелись и дареные), приданые, доставшиеся за долг (в вине), наконец кабальные, о которых будет говорено ниже[14]. Некоторые из этих холопов были посажены на оброк, и назывались оброчниками[15], другие работали на господина и назывались деловыми людьми[16]. Холопы сажались и на земли; встречаются целые села, заселенные ими[17]. Были также крепостные пчеловоды (бортники)[18]; но вообще сельское народонаселение состояло из свободных крестьян, между которыми, только как исключение, сажались холопы. Последние большей частью принадлежали к личной прислуге князей и других лиц, к их дворовым людям. В некоторых духовных грамотах высчитывается множество дворовых должностей, занятых холопами. Так напр. князь Иван Юрьевич Патрикеевич делит между своими наследниками 129 человек дворовых людей, большей частью с женами и с детьми, кроме 25 поименованных и других не поименованных, которых он отпускает на волю. В числе этих людей упоминаются стрелки, трубники, бронники, конюхи, псари, сокольники, утятники, садовники, огородники, хлебники, повара, плотники, истопники, мельники, серебряных дел мастера, наконец дьяки. Из числа 129 человек семеро передаются с землей[19]. Из этого видно, что бояре наши окружены были многочисленной дворней, которая следовала за ними в их переездах и придавала им могущество и значение. Так киевский боярин Родион Несторович, переехавши в Москву при Калите, привел с собою 1700 человек дворни. Не все впрочем были крепостные, ибо в числе их находились княжата и дети боярские... Но во всяком случае несомненно стремление образовать себе многочисленную дворню из холопов. Они, кроме личного услужения, делали все нужное для господина, они же следовали за ним и в войне. "Кто кому служит, тот с своим господарем и идет", это выражение встречается во многих договорных грамотах между князьями[20]. Эти обязанности, эта личная принадлежность были вероятно причиной, что с них не бралось дани, которой подлежали все свободные слуги, переходившие с места на место. В договорах, заключаемых между князьями относительно платежа дани, говорится: "а на холопех (иногда: на полных холопех) дани не взяти, на которых ключники целуют"[21]. Ключники были следственно главными начальниками холопов. Любопытно впрочем, что это условие встречается только в договорах московских князей с тверскими; в других этого нет. Какая этому причина, за недостатком известий невозможно сказать.

Это стремление к частному укреплению было не только в боярах и слугах, но еще в большей степени в князьях. Главный интерес последних состоял в примысле, в покупке сел, в приобретении подвластных людей; будущее государственное могущество созидалось на основании частного приобретения. Но понятно, что другие князья старались противодействовать этому стремлению; им неприятно было видеть укрепление за другим князем людей, живущих в их уделе. Отсюда постоянное условие, встречающееся в княжеских договорах: "а сел ти в моей отчине не купити и закладней ти в моей отчине не держати". Иногда запрещается держать и оброчников, а в некоторых договорах все эти условия распространяются и на бояр другого князя[22]. Те же условия встречаются и во всех договорах Новгорода с князьями[23]. Князья, владевшие Москвой сообща, обязывались кроме того не держать заложников в городе[24]. Но как скоро между князьями вспыхивала война, так эти условия тотчас нарушались; каждый князь, вступивший в чужую область, старался захватить как можно более людей в свою власть. Не только пленные обращались в холопство, но и самые жители занятой области укреплялись за князем и его боярами. Они приводились к присяге, отдавались на поруки, укреплялись грамотами и заемными обязательствами, покупались; одним словом: всякими средствами обращались в холопство или по крайней мере в кабальную зависимость. Однако же, как скоро восстановлялся мир, так обе договаривающиеся стороны обязывались уничтожить эти насильственные акты укрепления. Так в договорных грамотах Новгорода с князьями читаем: "а что сел или людей во время распри заложилось за князя, за княгиню, за детей их и бояр, или если кто из них села купил, то деньги свои взять им назад, а села Новгороду"[25]. Или: "а которых новгородцев или новоторжан князь Михайло или его бояре привели к присяге или отдали на поруки, или взяли на них грамоты, и ту присягу отменить и поручительство свести и грамоты отложить"[26]. Такие же условия находим и в договорах между князьями. Шенников обыкновенно князья обязывались отпустить без откупа; тех же, которые уже проданы за границу или где бы то ни было, выкупить и возвратить[27]. Затем следовали условия о княжеских людях или нятцах (т. е. люди, которых они за себя взяли, укрепили); они освобождались от всякой зависимости в отношении к чужому князю: "а хто будет нятцев изниман, или на поруце дан или к целованию приведен, а тех пустити без окупа, и порука и целование свести на обе стороны". Или: "а хто будет, брате, в нашем нелюбии твоих людей на поруце дан или кабалы на них или серебро переведено, и мне с тех поруки свести и кабалы отдати и переведеное серебро"[28]. Некоторые же лица иногда исключались из этого условия и оставлялись за новым хозяином[29]. Князья требовали следственно только уничтожения крепостных актов, взятых на их собственных людей или слуг, тогда как в договорах с Новгородцами это условие распространялось на всех жителей города. Оно подтверждалось и в тех междукняжеских договорах, которые касались Новгорода и его области. Так напр., в договоре Дмитрия Донского с тверским князем читаем: "а как еси взял Торжок, и кто ти ся будет продал пословицею Новоторжан одерн, или будешь серебро на ком дал пословицею, тех ти отпустити по целованью, а грамоты дерноватый подрати"[30]. Одерноватый холоп значит холоп полный, так же как и обельный.