Изложенные условия княжеских договоров показывают, что плен не мог уже служить таким обильным источником рабства, как прежде. До этого времени пленники постоянно обращались в рабство, и притом не только в войнах с иноплеменниками, но и в междоусобиях внутренних. Так например Изяслав Мстиславич в 1149 г., опустошивши с новгородцами Ростовскую землю, вывел оттуда 7000 пленных. Новгородцы, отразивши войска Боголюбского, набрали столько пленных, что продавали десять суздальцев за гривну. Некоторые, как сказано выше, продавались и за границу. Вообще беспрерывные войны и междоусобные должны были страшно умножить количество рабов, и хотя договорные грамоты полагали этому некоторый предел, но пленные иностранцы по-прежнему продолжали обращаться в рабство. С Литвой до позднейших времен не было полного обмена пленных по прекращении войны, некрещеные же инородцы всегда считались законной добычей[31].
В договорах между князьями постановлялось условие и о выдаче беглых холопов. "Холопа, робу, должника, поручника, беглеца, татя, розбойника по исправе выдати"[32]. В договорах Москвы с Тверью предписывается хозяину, отыскавшему холопа или должника, поставить его перед князем, перед наместником или волостелем. Если холоп захочет тягаться с господином за свободу, а порук по нем не будет, то обвинить его и выдать господину. Если же господин уведет холопа самовольно, не поставив его перед волостелем, "в том ему вина"[33]. Впрочем, не определено, какому он за это подвергался наказанию. Вообще для отыскания раба не принималось давности: "Суженое, положенное, данное, поручное, холопу, робе суд от века"[34]. В новгородских грамотах постановлялось кроме того, чтобы судьи холопа без господина не судили; князь же обязывался не верить холопу, который начнет доносить на хозяина.
Вот что мы знаем о холопах до второй половины XV века, т. е. до того времени, как образуется Московское государство. Варяжская дружина принесла к нам рабство со всеми его юридическими последствиями. Дружина основана была на начале личности и свободного договора. Каждое лицо имело только те обязанности, которые оно добровольно принимало на себя по взаимному условию с другими, но каждое вместе с тем имело целью нажить себе как можно более добычи, приобрести собственность, расширить свою власть, и тем приобрести в обществе значение и могущество. Этот характер сообщился и всему гражданскому быту того времени. Другой общественной связи не было, кроме той, которая основывалась на договоре свободных лиц или на личной зависимости от того или другого лица. Чем больше у отдельного свободного человека было зависящих от него людей, тем он становился могущественнее. Отсюда стремление богатых приобрести как можно более крепостных, насилием, обязательствами, наконец обещанием выгод, сопряженных с служением богатому и сильному лицу. Отсюда с другой стороны стремление бедных укрепиться или заложиться за богатых, которые могли доставить им и средства жизни и защиту, необходимую во времена буйства и междоусобий. Препятствий к этому стремлению не было никаких; не было общественной власти, которая принимала бы свободу каждого подданного под свою защиту и покровительство, которая требовала бы от него обязанностей не частных, а общественных. Впоследствии, когда возникло государство, явились ограничения этого выхода из подданства в частную зависимость, сначала для людей служилых, а потом для тяглых; при Екатерине II последовало наконец совершенное запрещение вступать в крепостное состояние[35]. Но в то время, о котором мы говорим, этих государственных потребностей, этого общественного подданства еще не было. Личность и вытекающее из нее частное право, служили коренным началом всего общественного быта, а господство частного права влекло за собой установление частной власти, частного подданства. Сами князья смотрели на себя, как на частных собственников, и старались увеличить свое значение покупками, промыслами, личным укреплением людей за собой. То же самое делали и бояре, то же делал и всякий человек, ибо не существовало никаких ограничений относительно владения рабами; их мог иметь и купец и крестьянин и всякий свободный человек. На это было, как мы видели, множество средств; всякое обязательство могло вести к укреплению, что опять вытекало из коренных основ тогдашнего быта. При развитии начала общественного власть сосредоточивается в руках государства или тех лиц и сословий, которым она вручается государством. Подданные же во взаимных обязательствах между собою соприкасаются только отдельными сторонами своей жизни, сохраняя независимость лица. При таких условиях переход от частного обязательства к господству невозможен, ибо между тем и другим лежит все различие начала частного и начала общественного. Этот переход возможен только там, где самое господство считается делом не общественным, а частным. Там каждое лицо стремится наложить свою власть на окружающую его сферу, и все, что приходит с ним в соприкосновение, все, что вступает в некоторую от него зависимость, чрез это самое получает уже возможность сделаться полной его собственностью. Из лица зависимый человек делается вещью, ибо по частному праву между лицом и вещью нет такого неизмеримого расстояния; все различие состоит в большем или меньшем подчинении. Только в государстве лицо получает полное свое значение, ибо тогда оно становится членом общественного союза. Самым ярким выражением этой частной власти, этого господства лица над окружающей сферой было то, что некоторые зависимые должности сами собою делали человека рабом; вступивши в эту сферу личного права, он не мог уже оставаться свободным. Так сильно было значение частного лица в гражданском быту, так самое общество признавало законность этого господства.
Но если с одной стороны общество держалось на началах частного права, если человек, не знавший других побуждений, кроме личных прав и личного своего владычества, стремился по возможности к порабощению всего окружающего, к расширению своей власти и своей собственности, к превращению свободных лиц в принадлежащие ему вещи, то с другой стороны это стремление находило себе противодействие в начале совершенно противоположном, в начале нравственно-религиозном. Рядом с гражданским обществом, в котором господствовало анархическое брожение буйных средневековых сил, произвол личности, стремящейся к преобладанию, стояла церковь, которая говорила, что человек есть лицо, а не вещь, и стремлению к порабощению противополагала стремление к освобождению. Наставления пастырей смягчали суровые нравы воинов и делали более сносным положение рабов, предоставленных законодательством в полное распоряжение господина. Так в одном памятнике XII века мы находим следующее поучение: "Сирот домашних не обидьте, но больше милуйте, голодом не морите, ни наготою, потому что это домашние твои нищие. Нищий в другом месте себе выпросит, а рабы только в твоей руке; милуйте своих рабов, и учите их на спасение и покаяние, а старых на свободу отпускайте... Если холопа своего или рабу не кормишь и не обуваешь, и убьют их у воровства, то за кровь их ты ответишь. Ты как апостол в дому своем: научай грозою и ласкою. Если рабы и рабыни не слушаются, по твоей воле не ходят, то лозы не жалей до шести ран и до двенадцати, а если велика вина, то до 20 ран; если же очень велика вина, то до 30 ран лозою, а больше 30 ран не велим... Рабов, которых возьмешь с собою в поход, чести и люби, чтоб они были тебе в обиде и в рати добрыми помощниками"[36]. В другом памятнике читаем следующее: "Слух ми, господине, приходит", пишет Св. Иосиф Волоцкий одному вельможе, "что будто деи немилосердие твое и нежалование велико к твоим рабам и сиротам домашним, теснота и скудость велика им телесных потреб, пищею и одеждою не токмо доволни, но и гладом тают и наготою стражут, и сего ради аз грешный дерзнул тебе воспомянути, моему господину, помянув твою веру к пречистой Богородице и к нам нищим великое твое жалование и любовь о Христе... И ты, господине, зри о сем, како Божественное Писание страшно претит и глаголет: есть беда велика и страшна и мучение бесконечное, еже не пекутся, не имеют печали о домашних своих сиротах, но токмо делом насилующе и ранами казняще, одеяниа же и пища не дающе и гладом моряще, а душами их не пекущеся еже о спасении, но гордящеся и желающе суетного и тщетного ясития, прелести света сего и не имея промышлениа сицеваго, ниже воспоминана, яко вси есми создание Господне, вси плоть едина и вси муром единым помазани, и вси в руце Господни, его же хощет, обнищевает, и всем стати пред единем Царем страшным на суде его на обьименнем, яко сицевыи властелины имут мучимы быти в векы и преданы имут быти в муку вечную. И ты, господине, Бога ради, побреги себя, новеже господине малое небрежение великим бедам ходатайственно бывает; колми паче боятися подобает страшного оного божественого прещениа к немилостивым и немилосердым и воспоминати всегда подобает Христову заповедь евангельскую, глаголюще сице: якоже хощете, да творят вам человеци, и вы им творите такоже благая; и блажени милостивии, яко ти помилованы будут"[37]. В Домострое Сильвестра, который относится к ХVІ веку, но которого нравственные правила без сомнения не были новостью, мы читаем: "А государи бы и государини людей своих: мужей и жен и робят и всяких слуг жаловали, и кормили и поили и одевали, и в тепле бы жили и в благоденстве всегда". Далее: "А если кто людей держит у себя не по силе и не по состоянию, и не удовольствует их пищею, шитьем и одеждою, то они поневоле начнут предаваться порокам. И тому безумному государю от Бога грех, а от людей посмеяние, и сам он оскудеет за скудость ума". Домострой дает наставления и относительно того, как держать людей, и здесь вдается даже в самые мелочные подробности домашней жизни. Хорошего слугу он предписывает "пожаловати и добрым словом привечати, и есьти и пити подати и нужа его всякая ислолнити, а чево безхитростно или недогадкою, или неразумием не гораздо сделал, или попортил што, -- и в том словом наказати, перед всеми -- все бы того береглися -- и вины отдати. А в другие и в третие проступить, или ленитца, и ино, по вине и по делу смотря, по рассужению наказати и побити: доброму бы была честь, а худому наказание, и всему тому наук. А государыня жонок и девок, в своем обиходе, тако же сзирает и смечает и наказует тако же, как зде писано". Любопытно следующее предписание: "Аще людем твоем лучитца с кем брань где нибудь, и ты на своих брани; а кручиновато дело, и ты и ударь, хотя и твой прав: тем брань утолиши, такоже убыток и вражда не будет". В этих наставлениях проявляется начало той строгой домашней власти, которая так сильно развита была в древней России. Но Сильвестр говорит, что он освободил своих рабов. "Работных своих всех свободих и наделих, и ины окупих из работы и на свободу попущах. И все те работные наши свободны и добрыми домами живут, яко же видиши, и молят за ны Бога и доброхотают нам всегда, а кто забыл нас, Бог его простит во всем. А ныне домочадцы наши все свободны, живут у нас по своей воле"[38]. При освобождении рабов, равно как и при продаже их требовалось, чтобы господин не брал за них более, нежели сколько они стоили ему самому; ибо берущий лишек торгует живыми душами, "с ними же пред Богом стати есть". Кто с отпускаемого на свободу раба, сверх цены, которую он за него дал, берет изгойство (то-есть выход), тот "обретается продал кровь неповинную и взыщется милостыни. Милостивии бо помилованы будут. Аще кто хотя спасения кается, да опять даст тем их же обидел, а не тако -- не быти прощену"[39]. Такой постунок считался в числе самых тяжких грехов: "всего же есть горе изгойство взимати"[40]. Самых вольноотпущенных, изгоев, церковь принимала под свое покровительство, как людей беспомощных, не примкнувших ни к одному из тех мелких свободных и крепостных союзов, на которые разбивалось гражданское общество. "То люди церковные, богаделнии".
Без сомнения эти правила, эти наставления не оставались без последствий. Должно однако же сознаться, что на жизнь они действовали мало, как видно из других примеров. Тот же самый Сильвестр в своем Домострое наставляет сына "всякого неправедного собрания, и ростов и корчмы и мыта и перевозов и мостовщины и всякого лукавства не любити"[41]. Точно так же и Кирилл Белозерский в начале ХV века пишет к князю Андрею Можайскому, чтоб у него не было корчем, ни мыта: "понеже, господине, куны неправедныя"[42]. А между тем само законодательство устанавливало 20 процентов, как законный рост, и мы знаем, что корчмы, мыты, перевозы и мостовщина в древней России встречались на каждом шагу. Жизнь так противоречила этим нравственным требованиям, что они не могли получить в ней большую силу. Человек в окружающей его среде не находил себе нравственной опоры; все кругом него предавалось разгулу, все стремилось к приобретению, к порабощению, и сам он невольно увлекался этими страстями и старался увеличить свою силу и значение расширением своей власти, порабощением окружающих его лиц. Но после буйной жизни наступала минута, когда утихали в нем движения страсти, и все обуревавшие его своекорыстные и честолюбивые цели бледнели перед открывающейся перспективой вечности и загробной жизни. Перед смертью человек приходил в себя, и тогда сильнее слышался ему нравственный голос, осуждавший житейские его стремления. Тогда он прощался с миром, надевал на себя монашескую схиму, прощал долги, отпускал своих рабов. За стремлением к порабощению следовало противоположное стремление к освобождению. Во всяком почти духовном завещании того времени встречаются распоряжения относительно отпущения на волю рабов. Люди бездетные обыкновенно освобождали их всех без исключения, другие оставляли часть своим детям, а остальных отпускали на волю, некоторые же, хотя редко, и при смерти не думали раскрепить то, что укрепили при жизни[43]. Преимущественно перед другими отпускались люди приказные, те, которые пользовались наибольшей доверенностью и оказали наиболее услуг. Некоторые отпускались на волю и с землей[44], но разумеется это было исключение, ибо холопы принадлежали больше к личной прислуге хозяина. Иногда отпускаемым рабам давались некоторые пожитки[45]. Встречаются и условные отпускные, например в случае смерти детей, или если детей не будет[46], или после известного числа лет службы у наследников, иногда же до их смерти[47], или после смерти хозяина, если при жизни еще давалась рабу отдельная отпускная[48], или за деньги[49]. Иногда же передаваемому в наследство холопу предоставлялось на волю остаться в холопстве или заплатить определенное количество денег и получить свободу[50]. Обыкновенно мужья, отпуская людей своих на волю, оставляли женам тех из них, которые находились в брачном союзе (смешались) с ее рабами[51]. Но нередко освобождался муж, а жена оставалась крепостной, и наоборот освобождались жена и дети, а муж оставался рабом, или же освобождались дети без родителей или родители без детей[52]. Это показывает, что в то время не слишком смотрели на святость семейных уз. Вообще духовная память была устроением души умирающего[53]. Эти распоряжения -- отпущение долгов, освобождение крепостных, были последним долгом, который исполнял христианин при прощании с миром.
Таким образом, стремление каждого лица к порабощению других встречало себе противодействие в нравственно-религиозном начале. То, чего человек старался достигнуть в продолжение всей жизни, в чем он полагал свою силу и свое значение, то отрицалось при смерти. А дети, подучив уменьшенное наследие, снова стремились к стяжанию и порабощению, снова пополняли приобретенными рабами места тех, которые были отпущены на волю отцом, и сами в свою очередь, прощаясь с жизнью, отпускали их на волю, и отрицали свою прошедшую деятельность. Это было вечное движение от одной противоположности к другой, от корыстного житейского стяжания, посягающего на человеческую свободу, к высоконравственной цели, отрицающей всякие личные интересы. Эти резкие скачки от одной крайности в другую, это вечное колебание между двумя противоположными стремлениями составляют характеристическую черту средневековой жизни, как в России, так и на Западе. "Юный народ, при сильном кипении страстей, при отсутствии тех сдержек, которые могут выработаться обществом только после долгой государственной жизни, юный народ увлекался часто к нарушению нравственных законов, но та же самая сила молодости давала лучшим природам средства, когда раздались слова спасения, с неудержимым могуществом стремиться в другую лучшую сферу, и являть подвиг добра, подвиг силы нравственной подле подвига силы материальной, подле дела насилия; та же самая сила молодости, которая с неудержимой стремительностью влекла к падению, та же самая сила помогала человеку встать после падения и загладить дурные дела подвигом покаяния... Сильны были болезни в неустроенном юном теле; но благодаря этой юности, сильны были и противодействия этим болезням, охранявшие тело от разрушения: как сильны были нравственные беспорядки, как часты были насилия, так же сильны были и подвиги нравственные лучших людей, так же сильна была борьба их с страстями, с требованиями материальной природы, так же велики лишения, которым они подвергались во имя природы нравственной, чтоб дать ей торжество над материальной. Навстречу богатырю, гордому своею вещественной силой, безнаказанно дающему волю страстям своим, выходил другой богатырь, ополченный нравственной силой, величием нравственного подвига, славой торжества духа над плотью, -- выходил монах, и в борьбе этих двух богатырей юное общество было на стороне второго, ибо хорошо понимало, что его подвиг выше, труднее, и этим сочувствием заставляло первого богатыря признавать себя побежденным, снимать свой железный панцирь, и просить другого более почетного -- мантии монашеской[54]".
Такова была эта средневековая жизнь, вся слагавшаяся из крайностей и противоречий!
Это стремление личности к расширению своей власти, к порабощению окружающей среды, встречало себе препятствие и в другом явлении. На Западе народонаселение было оседлое; дружинники уселись в своих замках, вступили с ленными владельцами и королями в договоры наследственные, и приобрели таким образом значение поземельное. Вследствие этого личная зависимость распространилась там и на жителей земли. Виланы так же, как и рыцари, заключали с землевладельцами договоры прочные и постоянные; вступая к ним в наследственную зависимость, они сами собою укрепились к земле. На Западе влияние лица на поземельное его владение было так сильно, что во многих средневековых законодательствах существовало правило: воздух делает крепостным (Luft macht eigen). Прожив год со днем на владениях известного лица, подышав принадлежавшим ему воздухом, поселянин через это уже вступал к нему в крепостную зависимость, точно так же, как прожив год со днем в стенах города, он делался горожанином и приобретал городские права. У нас не было ничего подобного: дружина была кочевая; князья поздно получили оседлость, а бояре и слуги постоянно переезжали с места на место, заключая с князьями договоры временные, а не наследственные, так что поземельного значения они приобрести не могли. Этот же кочевой характер сообщился и всему народонаселению; крестьяне переходили с места на место, из одного селения в другое, из одного княжества в другое, и заключаемые ими договоры никогда не имели наследственного характера. Потому власть лица распространялась только на среду, окружавшую его лично, а не на жителей земли; стремление к порабощению находило себе предел и противодействие в стремлении к кочеванию. Поэтому служебные должности, личная зависимость могли делать человека холопом, но поземельные отношения оставляли его свободным.
Свободный переход крестьян -- повсеместное явление в древней России. Во всех жалованных грамотах духовенству, монастырям и частным лицам, встречаются выражения: "Кого перезовет к себе ясить". Иногда и в княжеских договорах постановлялось: "а бояром и детем боярским и слугам и христианам меж нас вольным воля"[55]. В духовной грамоте Владимира Андреевича читаем: "Сына князя Ивана благословляю, на старейший путь ему в Москве и в станах конюший путь, бортники, садовники, псари, бобровники, бараши иделюи; а кто из них не захочет жить на тех землях, тот земли лишен, пойди прочь, а сами сыну князю Ивану не надобны, на которых нет грамоты полной, а земли их сыну князю Ивану". И далее: "А кто будет под дворским слуг (т. е. дворцовых крестьян и дворовых людей), тех дети мои промеж себя не принимают, ни от сотников (то есть черных крестьян), а кто из них выдет из уделов детей моих и княгини моей, тот земли лишен, а земли их сыну моему, чей будет удел"[56]. Здесь видны и некоторые ограничения перехода, о которых будет говорено ниже. Но вообще свобода лица и свобода отхода остаются неприкосновенными. Только в Новгороде, вероятно вследствие большей оседлости народонаселения, являются и более зависимые отношения крестьян от господ. Половник в некоторых случаях сравнивается с холопом. Так в договорах с князьями постановляется: "а холопа и половника без осподаря не судити"[57]. Еще важнее то, что в договоре с Тверью 1307 года положено беглых холопов и половников выдавать обратно[58]. В Новгороде следственно, в вольной общине, крестьяне не пользовались такой свободой, как в остальных русских областях; поземельные отношения ближе подходили к отношениям крепостным. В Пскове же, как видно из псковской судной грамоты, этой зависимости не было; крестьяне сохраняли полную свободу и считались вольными наемниками.
Ограничения перехода, которые мы видели в духовной грамоте Владимира Андреевича, и которые повторяются во множестве договорных и жалованных грамот того времени, возникли из поземельного значения князей. Дружина, как сказано, была кочевая; бояре и слуги переезжали с места на место. То же самое делали и крестьяне; это было всеобщее брожение по всей Русской земле. Князья первые сделались оседлыми, и они-то стали собирателями земли, и впоследствии созидателями государства. Понятно, что вотчинник, имевший значение поземельное, старался удержать у себя поселенных на земле его хлебопашцев и перезвать к себе новых поселенцев, обещая им всевозможный льготы[59]. Они платили ему подати, оброки, несли повинности за владение землею, а в этом состояла его сила. Но при бродячем духе народонаселения удержать их было невозможно. Земля по своей обширности имела для них слишком мало значения, и не могла служить крепким звеном между хозяином и поселенцем. Холопство было личное, а не поземельное; личные отношения могли установить прочную зависимость, поземельные же всегда имели характер временный. С другой стороны невозможно было в то время и запретить переход. Такая мера могла быть только действием государственной власти, а государство еще не возникало. Князья были собственно владельцы земли, а подданных у них не было, ибо каждый свободно покидал одно княжество и переходил в другое, вступая в добровольные сделки с хозяевами тех земель, на которых он поселялся. Поэтому прямыми мерами невозможно было действовать; оставалось употребить меры косвенные, и действительно князья старались ограничить свободу перехода, обязывая других князей и землевладельцев не принимать уходящих с земель их крестьян. Это относилось в особенности к людям тяглым, то есть тем, которые поселены были на землях принадлежавших князю, и несли разные подати и повинности в его пользу. Крестьяне же, поселенные на землях духовенства и служилых людей, имели непосредственные обязанности к своим землевладельцам; они менее первых платили податей князю, а иногда и вовсе освобождались от княжеских повинностей, почему естественно князья менее дорожили ими, нежели первыми.