Князья впрочем редко договаривались между собою не принимать крестьян из чужого княжества. Это условие встречается только между князьями московскими, которые вместе владели Москвой и вместе блюли живущих в ее уезде черных людей и дворцовых крестьян. В этих договорах встречается постоянное условие: "а который слуги потягли к дворскому, а черные люди к сотником, тых ны в службу не принимати"[60], или, как обыкновенно говорится в позднейших договорах, просто: "тех нам не принимати"[61]. Иногда к этому присоединяется запрещение покупать их земли[62]. Кажется, что условия о непринятии в службу и непокупке земель имели место при нераздельности владения; когда же участки в Москве разделялись между князьями, тогда последние уговаривались не принимать крестьян из одного участка в другой. В первом случае постановление распространялось и на купечество[63]. Эти условия не уничтожали однако свободы крестьян; соседний землевладелец ног не принимать их на свою землю, но они всегда имели право уйти в другое княжество. Это очевидно из приведенной выше духовной грамоты Владимира Андреевича, в которой он запрещает сыновьям своим принимать крестьян из одного удела в другой, а между тем говорит, что крестьянин волен уйти, куда хочет, но под условием потери земли. Владимир Андреевич был тоже участник в Московском уделе; в других княжествах таких условий не встречается. В договоре рязанских князей прямо сказано: "а христианам меж нас вольным воля". В договорах между князьями различных уделов взамен этого ограничения перехода всегда включалось условие о выдаче холопов, рабов, разбойников и проч., чего наоборот нет в договорах между московскими князьями. Только в договоре 1472 г. между Иваном III и братом его Андреем Углицким[64] встречаются оба условия вместе, но первое относится собственно к Москве, в котором Андрей Васильевич был участником, а второе к уделу. В договорах 1473 и 81 годов между теми же князьями[65] первого условия уже нет, и с тех пор оно больше не встречается. Власть великого князя усилилась и участки удельных князей в Москве и в окрестных городах отошли к нему; Андрей Васильевич сохранил только право известное время держать в Москве своего наместника для суда. В договоре великого князя Василья Васильевича с Шемякой встречается также постановление, чтобы последний данных людей с Бежецкаго-Верха не принимал[66]. Но Бежецкий-Верх был областью новгородской, Новгородцы же постоянно договаривались с князьями, чтобы последние не выводили людей в свое княжение, ни из Бежецкого-Верха, ни из других волостей новгородских[67]. В договорах между Москвой и Тверью или Рязанью также включалось условие: "а вывода и рубежа межи себя не замышляти"[68]. Но вывод означал насильственное завладение людьми, так же как рубеж значил насильственное завладение имуществом, за что виновные выдавались по розыску.
Такие же ограничения встречаются и в жалованных грамотах духовенству и служилым людям. Движимые духом благочестия, князья одарили церковь многочисленными землями, и жаловали монастырям и духовенству разные льготы и привилегии, как для них самих, так и для крестьян, поселенных на их землях. Но понятно, что при таких значительных преимуществах coceдниe крестьяне должны были массами переселяться в церковные имения, а необходимым следствием такого переселения было уменьшение княжеских доходов. Для избежания этого князья давали льготные грамоты условно; обыкновенно льготы распространялись только на три разряда крестьян: 1) на старожильцев, либо уже сидящих на земле, либо ушедших на другие места, если они возвратятся вновь; 2) на людей купленных (или окупленных), и посаженных на земли; 3) на людей перезванных из других княжеств, а не из вотчины того князя или той княгини, которые даровали грамоту. При всем том общего правила не было: иногда льготы даровались одним старожильцам[69], или одним людям купленным[70], или одним перезванным из других княжеств[71], иногда же тем и другим вместе -- старожильцам и перезванным[72], куплепнным и перезванным[73], или старожильцам, купленным и перезванным[74]. На это закона не было, ибо все зависело от благорасположения князя; это был частный подарок, при котором можно было давать более или менее льгот. Нередко один и тот же князь одному и тому же монастырю на разные деревни давал льготные грамоты совершенно различного содержания[75]. Поэтому и права были чрезвычайно разнообразны: одни получали освобождение от некоторых податей, другие от всех, одни на один срок, другие на другой, а третьи на бессрочное время. Иногда старожильцы, например, освобождались от податей на пять лет, а перезванные из других княжеств на десять; иногда старожильцы и перезванные из того же княжества освобождались на три года, а перезванные из других на десять[76]; наконец есть грамоты, в которых инокняженцы освобождаются на двадцать лет, призванные из того же княжества нетяглые люди на десять, а тяглых принимать не велено[77]. Это последнее условие в различных формах встречается во многих жалованных грамотах. Иногда предписывается: "людей моих великого князя не принимать"[78], или: "не принимать тутошных становых и волостных людей", следовательно с ограничением известною местностью[79]; иногда же: не принимать тяглых людей, которые называются также данными от платежа дани, письменными от переписи, и вытными от тяглых земельных участков, которыми они владели[80]. В одной грамоте на деревню, населенную рыболовами, запрещено принимать с Углича рыбаков великого князя[81]. Но во множестве жалованных грамот нет решительно никаких ограничений; льготы даруются людям, "кто имет или учнет жити на тех землях", или "кого к себе игумен зовет", или "кого посадит на той земле"[82]. Это было дело совершенно случайное, в котором правительственных видов и распоряжений никаких не было. Встречается даже условие, чтобы не только на церковные земли не принимать людей из великого княжества, но и в удел великого князя не принимать людей с церковной земли[83].
Такие же льготные грамоты, с столь же различным содержанием давались и частным людям; здесь также освобождались от податей и повинностей или просто люди "кто учнет жити" на их земле, или купленные, старожильцы и призванные из других княжеств, или наконец "кто перезовет неписьменных людей"[84]. Не только князья, но и духовные власти и даже частные лица давали подобные грамоты с ограничением перехода крестьян. В 1450 году митрополит Иона дал грамоту Андрею Афанасьеву, "что сел на своей купле, на Голямовской пустоши, в волости пречистые Богородицы и в моей в Романовском: и кого Андрей на ту пустошь к себе перезовет людей из иных княжений, а не из волости нииз сел пречистых Богородицы, и тем людем пришлым не надобе с моими христиане с волостными тянути ни в какое дело... а которой христианин волостной Романовец, или из села из церковного, выидет за рубеж, а хотя ити к Андрею на ту пустошь, и Андрею тех христиан волостных ни сельчан церковных не принимати"[85]. Здесь видно стремление к образованию такого же иерархического порядка землевладельцев, как в феодальном мире на Западе. Духовное лицо, монастырь получают от князя земли, а вместе с тем и соединенные с ними права и льготы, сами же они в свою очередь передают эти права и льготы людям, которые поселяются на их земле и через это делаются от них зависимыми. Но у нас, вследствие всеобщего разъединения и кочевания, этот порядок никогда не мог получить такой определенности, как там. Еще любопытнее данная грамота новгородского посадника Василия Степановича Пенежскому монастырю, в которую включено условие: "а игумену половников посадницах Васильевых ни отхожих людей не принимати"[86]. Из этого очевидно, что все эти ограничения перехода были делом совершенно частным; это было условие, заключаемое между некоторыми землевладельцами, и свобода крестьянина через это не нарушалась.
С образованием Московского государства исчезли, разумеется, все ограничения перехода крестьян из одного княжества в другое. В большей части жалованных грамот позднейшего периода употребляется выражение: "кто учнет жити людей[87] без других условий; только относительно тяглых людей встречаются постановления, о которых мы скажем после. Но с половины XV века являются ограничения иного рода, -- именно определение срока, в который крестьяне могут переходить от одного землевладельца к другому. До издания Судебника 1497 года все подобного рода ограиичения встречаются единственно в жалованных грамотах, данных в Белозерском княжестве монастырям Кирилло-Белозерскому и Ферапонтову, и в первый раз в грамоте князя Михаила Андреевича Белозерского около 1450 года[88]. Грамота эта писана на имя Федора Константиновича, вероятно какого-нибудь боярина, которому пожалована была в аренду (в путь) Волоцкая волость. Из слов ее видно, что владелец волости имел от князя жалованную грамоту, по которой волоцкому старосте позволено было принимать в волость половников Ферапонтова монастыря среди лета и всегда, и притом так, что половник серебряник[89], вышедший из-за монастыря, обязан был выплачивать последнему занятый капитал в два года, без процентов. Игумен и братья жаловались князю на такие стеснительные условия, и князь, уничтожив первую грамоту, дал им новую, по которой запрещалось Федору Константиновичу принимать к себе монастырских людей серебряников иначе, как около Юрьева дня осеннего (26 ноября), именно: за две недели до Юрьева дня и одну неделю после. Выходящий из деревни поселенец должен был в то же время заплатить и занятые деньги; те же крестьяне, которые уже вышли, обязаны были доделывать свое дело на занятое серебро, и представить по нем поруки, а когда осень придет, тогда уплатить долг. Вместе с тем позволено было игумену не выпускать из своих деревень серебряников от Юрьева дня до Юрьева дня. Это последнее постановление чрезвычайно важно. Хотя оно имело в виду только исполнение срочной работы, для которой заняты были у хозяина деньги, однако же все-таки это первое законное ограничение полной свободы перехода. Здесь не только запрещение принимать, которое не лишало крестьянина возможности уйти, когда он хотел; здесь является позволение: не выпускать, следственно прямо ограничивается свобода лица. Но надобно заметить, что в этом не видно еще стремлений государственных; это -- постановление частного права для обеспечения исполнения наемной работы, и притом в виде жалованной грамоты отдельному монастырю.
Такую же грамоту дал князь Михаил Андреевич и Кирилло-Белозерскому монастырю[90]. Она писана на Белоозеро, к наместнику, ко всем вотчинникам и управителям. Здесь сказано, что игумен Кириллова монастыря жаловался князю на то, что упомянутые лица отказывают (то есть перезывают) у него людей монастырских: серебряников, половников, рядовых людей (наемников) и юрьевских не в Юрьев день, а некоторых в Рождество Христово, других же около Петрова дня. Князь запрещает отказывать серебряников, половников и свободных людей иначе, как в Юрьев день и с уплатой серебра, игумену же дозволяет не выпускать серебряника до Юрьева дня. Великий князь Василий Васильевич, по присоединении к Москве Белозерской области, подтвердил грамотой запрещение отказывать людей Кириллова монастыря иначе, как в Юрьев день, да неделю после, но с добавлением, чтоб и игумен в свою очередь отказывал к себе людей не иначе, как в эти сроки[91]. То же подтвердил и сын его, Андрей Васильевич Вологодский[92]. В обеих грамотах сказано, что управителии вотчинники отказывают людей не в Юрьев день; следственно первые грамоты нарушались постоянно. Притом в последних не дается игумену позволения не выпускать людей, а запрещается только другим отказывать их не в положенный срок.
Из всего этого видно, что Кириллов монастырь и другие имели обыкновение нанимать крестьян на годовые сроки, от Юрьева дня до Юрьева дня, откуда взялось и название юрьевских серебряников. Срок этот был весьма удобный, ибо осенью оканчиваются все сельские работы; крестьянин мог уже продать хлеб и уплатить не только монастырские оброки, но и взятые в ссуду деньги. Вообще гораздо выгоднее было, чтобы крестьянин отходил по окончании годового срока, нежели в другое время, ибо тогда легче было сделать расчет. Но из этих же грамот видно, что Юрьев день далеко не был всеобщим обычаем, установленным сроком для перехода крестьян, а что напротив, несмотря даже на княжеские грамоты, многие вотчинники перезывали их к себе во всякое другое время. В этом убеждают нас и дошедшие до нас порядные записи крестьян с землевладельцами. В Юридических Актах нет ни одной, которая бы относилась к ХV веку; но для нас одинаковое значение имеют порядные XVI и даже начала XVII века, ибо обычай изменяется не скоро, особенно когда законодательство не только ему не противодействует, а напротив утверждает его законность. Итак, из дошедших до нас порядных мы можем видеть, что принятые обычаем сроки для переселения крестьян и для платежа оброков и т. п. были самые разнообразные. Кажется, только в двух сроком назначен Юрьев день осенний[93] или около того, в прочих же мы находим Николин день вешний, Николин день осенний, Юрьев день вешний, Святую неделю, Рождество Христово, Спасов день, Дмитров день, Семенов день, Покров и разные другие дни и праздники[94]. Точно так же в заемных и закладных грамотах назначался иногда сроком Юрьев день осенний[95], но гораздо чаще совершенно другие сроки[96]. Встречается наконец грамота, в которой сроком для платежа княжеского оброка с монастырских земель установляются Юрьев день вешний, да Юрьев день осенний; но тот же монастырь с других деревень платил оброк на Рождество Христово[97]. Из шести оброчных грамот XVI века, напечатанных в Актах Юридических, нет ни одной, в которой бы сроком для платежа назначен был Юрьев день[98]. Доходы наместников, волостелей и других правителей также всегда сбирались на Пасху, в Петров день и на Рождество Христово, а никогда в Юрьев день.
Таким образом, установленного обычаем срока для перехода крестьян и для всяких сделок не было; их перезывали и селили во всякое время -- и весной, и летом, и осенью, и зимой. Поэтому, когда мы в Судебнике 1497 г. находим постановление, запрещающее отказывать крестьян иначе, как в Юрьев день осенний, да неделю прежде и неделю спустя[99], то мы должны принять его отнюдь не за узаконение существующего в народе обычая, а напротив за новую законодательную меру, имеющую в виду установление более прочного порядка в поземельных отношениях крестьян и господ. Понятно впрочем, что законодательство руководствовалось при этом и жизненным опытом; оно установило срок, как самый удобный, так, может быть, и самый употребительный. Для этого оно имело уже некоторые данные в приведенных выше белозерских грамотах, писанных на основании просьб самих землевладельцев. Около того же времени в 1467 г. в Псковской судной грамоте также установлен был один срок в году для отказа крестьян, именно: Филиппово заговенье, т. е. 14 ноября (4). Надобно притом заметить, что положение Судебника не относилось к тем крестьянам, которые с пашни продавали себя в полное холопство. По крайней мере в Судебнике 1550 г. сделано это ограничение: здесь сказано, что такие крестьяне имеют право выходить бессрочно[100]. Холопство, как зависимость полная и всецелая, уничтожало зависимость временную и случайную, так же как купля может уничтожать наем.
[1] Карамз. т. I, примеч. 132.
[2] Карамз. т. I, примеч. 329.