Президентомъ Мехиканской-Республики былъ въ то время Сант-Анна. Онъ совѣтовалъ мнѣ не выѣзжать изъ столицы, потому-что на западѣ начало обнаруживаться общее возстаніе цвѣтныхъ людей противъ бѣлыхъ. То была естественная реакція безчеловѣчнаго обращенія бѣлыхъ людей съ цвѣтными во время испанскаго владычества. Окинутый, какъ сѣтью, этимъ кровавымъ разливомъ анархіи, ожидая, что не сегодня, такъ завтра, увижу баррикады на улицахъ самой столицы, я, послѣ зрѣлаго размышленія, рѣшился сдѣлать ни болѣе, ни менѣе того, что дозволялъ нормальный планъ моего путешествія, и, положась на милосердіе небесное, направилъ путь свои въ Акапулько. Молодой лордъ Р.... прибывшій со мной изъ Соединенныхъ-Штатовъ, чтобъ отсюда ѣхать въ Южную-Америку, не захотѣлъ продолжать путешествія. Его ждали въ Англіи ежегодный доходъ въ 20,000 фунтовъ стерлинговъ (460,000 рублей) и прекрасная молодая жена: потому я и не посмѣлъ настаивать, чтобъ онъ пустился далѣе, презирая всѣ опасности, сопряженныя съ такимъ положеніемъ дѣлъ. Я разстался съ нимъ въ Мехикѣ.
Въ мирное время, изъ Мехики въ Акапулько ѣздятъ обыкновенно въ восемь дней: я ѣхалъ полтора мѣсяца. Пока мы были въ холодной землѣ (tierra fria) { Tierra fria (холодная земля): такъ называется страна нагорная и возвышенныхъ плоскостей.}, то могли слѣдовать нашему направленію безъ большихъ затрудненіи; по какъ-скоро спустились въ теплую (tierra caliente) { Tierra caliente (теплая земля) -- есть, напротивъ, страна равнинъ, наиболѣе Приморскихъ.}, то разомъ попали въ самый разгаръ анархіи, опустошавшій эту несчастную страну. Испанскій купецъ, уроженецъ астурійскій, присоединился къ нашему маленькому каравану. Мы были хорошо вооружены и шли постоянно окольными дорогами, чтобъ не наткнуться на отряды Альвареса, который принялъ начальство надъ партіею цвѣтныхъ людей, хотѣвшихъ истребить всѣхъ бѣлыхъ. Сначала, счастіе улыбалось вамъ; мы думали, что уже миновали всѣ опасности, благословляли небо, какъ въ одно прекрасное утро, выѣзжая изъ лѣсной прогалины, неожиданно встрѣтили шайку разбойниковъ. Какъ громовой ударъ, поразили насъ крики: halto! ayi bocca a bajo! (стой! ложись на-земь!) {Этотъ крикъ употребляется вообще всѣми американскими разбойниками (salteadores). Они приказываютъ жертвамъ своимъ ложиться ницъ и затѣмъ грабятъ всю ихъ поклажу. Вѣроятно, эту предосторожность считаютъ они необходимою для того, чтобъ ограбленные ими не могли въ-послѣдствіи узнать ихъ съ перваго взгляда.}. Ихъ было человѣкъ 25 или 30, насъ четверо, да и то только двое могли сражаться. Я хотѣлъ войдти въ переговоры и заплатить выкупъ, но, въ отвѣтъ, услышалъ повтореніе перваго приказа. Думать было нечего; не подвергаясь вѣрной смерти, мы не могли сдѣлать ни малѣйшаго употребленія изъ нашего оружія, не могли также бѣжать, потому-что со всѣхъ сторонъ были окружены.
Итакъ, мы слѣзли съ коней, прилегли лицомъ къ землѣ, и въ нѣсколько минутъ были обобраны до-чиста; съ насъ сняли даже платье и сапоги, гдѣ грабители надѣялись найдти деньги. Насъ отвели, пѣшкомъ подъ крѣпкимъ прикрытіемъ, въ индійскую деревушку, въ нѣсколькихъ верстахъ отъ этого роковаго мѣста, заперли въ хлѣвъ и приставили къ дверямъ часоваго. Вечеромъ, герильи (guerillas) {Guerillas -- множественное отъ guerilla; слѣдственно, употребляемое у насъ часто выраженіе "Дерильясы" вовсе неправильно.}, покинувшіе насъ и отправившіеся на дальнѣйшіе подвиги, воротились полу-пьяные и объявили намъ, съ разными оскорбленіями, что убили двухъ гачупиновъ (gachupinos) { Gachupino -- ругательное прозвище, которое Мехиканцы даютъ всѣмъ Испанцамъ.}, и что вскорѣ и мы всѣ подвергнемся такой же участи. Я старался убѣдить ихъ, что я не Испанецъ; они не хотѣли вѣрить, и въ заключеніе сказали мнѣ: "es siempre la misma sangre maledita! (все та же проклятая кровь!)...
Цѣлую ночь мы не видали ихъ; насытясь кровью и золотомъ, они пресыщались пулькой { Pulque -- перебродившая жидкость изъ сердцевины алоя. Она имѣетъ молочный цвѣтъ и несовсѣмъ-пріятный вкусъ. Сначала освѣжаетъ, потомъ опьяняетъ.}. Астурійскій спутникъ мой, желтый и прозрачный, какъ восковая свѣча, перебиралъ чотки и пересчитывалъ грѣхи свои; онъ такъ былъ напуганъ, что считалъ себя уже почти-излишнимъ для сего свѣта. Смотря на него, сначала я не могъ удержаться отъ смѣха; наконецъ, мнѣ стало досадно. Въ томъ положеніи, въ какомъ мы находились, надо было предпринять какую-нибудь рѣшительную мѣру. То, на что, по-видимому, рѣшился Астуріецъ, мнѣ вовсе не нравилось. Я подползъ къ нему, тряхнулъ его за руку, чтобъ прервать его размышленія, заговорилъ о женѣ его, о дѣтяхъ, о родинѣ; наконецъ, испанская кровь пробудилась, и планъ нашъ былъ составленъ.
Задыхаясь отъ жара, мы попросили караульнаго достать намъ пульке. Я показалъ ему красивыя чотки изумленнаго Астурійца и обѣщалъ отдать ихъ въ награду за такую снисходительность. Двуногой церберъ поддался искушенію, и пульке была принесена. Мы принялись угощать его, и онъ имѣлъ неосторожность не отвергнуть нашего угощенія. Кончивъ попойку, мы легли на полу, въ углу хлѣва, а часовой, все еще помня о своей обязанности, легъ спать поперегъ отверстія, исправлявшаго должность двери нашей тюрьмы. Черезъ нѣсколько минутъ, мы услышали, онъ захрапѣлъ, и винтовка, которую онъ до-тѣхъ-поръ не выпускалъ изъ рукъ, покатилась по землѣ.
Настала критическая минута: надлежало или пройдти чрезъ этого человѣка, или на другой день, можетъ-быть, лишиться жизни. Я взглянулъ на Астурійца: онъ упалъ духомъ, дрожалъ, какъ листъ, и началъ опять что-то бормотать про себя. Я не сказалъ ему ни слова, но однимъ скачкомъ перепрыгнулъ черезъ соннаго часоваго. Поставленный между двухъ огней, Астуріецъ рѣшился послѣдовать за мной, но въ испугѣ зацѣпилъ ногой караульнаго. То была страшная минута,-- минута, когда сердце само-собою перестаетъ биться. Часовой, потревоженный неловкимъ моимъ спутникомъ, вдругъ протянулъ руки, какъ-будто желая что-то схватить. Мы кинулись на него, готовые задушить его при малѣйшемъ движеніи... Нѣсколько секундъ глядѣли мы на него, не рѣшаясь еще дѣйствовать: намъ не хотѣлось проливать крови безъ послѣдней крайности... Часовой не просыпался. Движеніе его было чисто-машинальное; скоро онъ снова захрапѣлъ.
На-разсвѣтѣ, мы уже были въ дѣвственныхъ лѣсахъ Мехики, далеко отъ того мѣста, гдѣ совершилась эта страшная сцена. Мы брели, сами не зная куда. Такъ прошло около двухъ недѣль. Днемъ, когда Индійцы были на работѣ, мы просили милостыни у женщинъ и стариковъ. Наконецъ, истощенные усталостью и голодомъ, истерзанные москитами и терніемъ, мы пришли въ одинъ вечеръ на берега морскіе, верстахъ въ 80 отъ Акапулько. То была бухта Тихаго-Океана, называемая Палисада,-- обыкновенный притонъ контрабандистовъ и корсаровъ. Тамъ, шесть дней, въ самомъ бѣдственномъ положеніи, ждали мы прихода какого-нибудь судна. На седьмой, первые лучи солнца, золотя отдаленную линію горизонта, вдругъ освѣтили мачты корабля и, всматриваясь въ него, мы замѣтили небольшой трехугольный парусъ, плывшій въ направленіи къ намъ. Къ вечеру, шлюпка, наполненная черными людьми, причалила къ берегу, и чрезъ нѣсколько минутъ два бѣлые человѣка раздѣлили съ нами нѣсколько морскихъ сухарей, у огня нашего бивуака. Одинъ изъ нихъ былъ капитанъ корабля, другой его подшкиперъ.
Скоро разсказана была имъ наша печальная исторія. Капитанъ, пришедшій сюда за контрабандой (за серебромъ въ слиткахъ и кошенилью), обѣщалъ взять насъ на корабль, съ условіемъ, чтобъ каждый изъ насъ заплатилъ за проѣздъ по 15 дублоновъ (1,200 руб.) { Дублонъ, или золотая унція, на наши деньги -- около 80 рублей ас.}. Эта плата елшикомъ-велика была даже для мильйонеровъ,-- а для насъ, неимѣвшихъ ничего, кромѣ рубашекъ, она была просто нелѣпостью. Не жалуясь на такое возмущающее душу корыстолюбіе, мы обѣщали ему все, и, уложивъ контрабанду въ шлюпку, съ нетерпѣніемъ выжидали прихода корабля, лавировавшаго въ открытомъ морѣ.
Между-тѣмъ, поднялась буря, одна изъ тѣхъ бурь, какія бываютъ только подъ тропиками. Ровная поверхность моря, которую вѣтеръ не успѣлъ еще взволновать, кипѣла и кружилась; пѣна бѣлѣла на ней. Корабль, не имѣя возможности продолжать лавированіе, исчезъ. Мы узнали въ-послѣдствіи, что, потерпѣвъ нѣсколько поврежденій, онъ нашелъ убѣжище въ акапулькской гавани. Два дня мы ждали его; наконецъ, не видя его возврата, отчалили отъ берега. Море снова было тихо и гладко, какъ зеркало. По-крайней-мѣрѣ, сутки намъ надо было грести, чтобъ обогнуть крутой, отвѣсный мысъ, которымъ оканчивались скалы акапулькскаго бассейна.
Чрезъ нѣсколько времени послѣ нашего отъѣзда, поднялся и началъ видимо свѣжеть противный вѣтеръ. Къ концу втораго дня, мы прошли только половину нашего пути. Провизія, состоявшая изъ сухарей и лука, почти вся истощилась; воды не было; пристать къ берегу мы не смѣли, изъ опасенія прибрежныхъ бандитовъ. Оставался еще небольшой боченокъ съ аракомъ. Время-отъ-времени капитанъ раздавалъ маленькія порціи этого напитка, чтобъ поддержать наши слабѣющія силы. Малайцы {Эти Малайцы навербованы были для "Воладоры" ("Voladora" -- такъ назывался бригъ нашего корсара) на Островахъ-Филиппинскихъ.-- Воладора значитъ: "Летунья" по-испански.}, составлявшіе большую часть экипажа, въ концѣ третьяго дня взбунтовались; они грозили кинуть насъ въ море, если мы не отдадимъ въ ихъ распоряженіе всего боченка арака. Надо было уступить; но какъ-скоро боченокъ перешелъ въ ихъ руки,-- какъ дикіе звѣри, съ безумною жадностью принялись они утолять свою жажду, и съ-разу осушили его.