Началась сцена отвратительная; никто не хотѣлъ ни грести, ни слушаться. Завязалась ссора. Уже одинъ мулатъ былъ умерщвленъ ударомъ крика (малайскаго кинжала). Мы не могли справиться съ шлюпкой на морѣ, которое въ-продолженіе ночи расходилось, и на-разсвѣтѣ брошены были на берегъ.
Всѣхъ насъ выкинуло въ море; двое утонули, остальные кое-какъ спаслись, борясь съ волнами, набѣгавшими на берегъ. Барка раскололась пополамъ о скалы; весь грузъ погибъ; о немъ никто не заботился,-- у всѣхъ на умѣ было одно: утолить нестерпимую жажду. Всѣ разбрелись отъискивать прѣсную воду. Помню чувство, когда мы наконецъ открыли ключъ, бѣжавшій изъ расщелинъ скалы: всѣ кинулись къ нему съ такою жадностью, что завязалась сильная драка... Краснѣю еще при воспоминаніи о кулачномъ побоищѣ, въ которомъ и я не могъ не принять участія при этомъ случаѣ. Къ-несчастію, есть истина неопровержимая: чувственная нужда можетъ довести человѣка до состоянія звѣря. Подъ этими знойными широтами, гдѣ солнце съ-дѣтства палитъ кровь человѣка, -- страшнѣе, чѣмъ въ климатахъ умѣренныхъ, бываютъ страсти его, когда выходятъ изъ своихъ предѣловъ. Справедливо также, что нѣтъ мученія ужаснѣе жажды: эта мука сильнѣе муки голода и раздражаетъ человѣка до невѣроятной свирѣпости.
Въ-волю утоливъ жажду, мы принялось за черепахъ, которыя водятся здѣсь въ большомъ количествѣ. Все, что мы могли найдти черепашьихъ яицъ, было съѣдено безъ милосердія. Солнце касалось уже зенита; надо было подумать о томъ, какъ бы взобраться на береговые утесы, отдѣлявшіе насъ отъ Акапулько. Малайцы не хотѣли слушаться и продолжали ѣсть; двое изъ нихъ объѣлись до того, что занемогли горячкою. Послѣ нѣсколькихъ переговоровъ, нѣкоторые изъ насъ рѣшились подняться на прибрежный гребень. Острыя вершины скалъ раздирали ноги, и мы пришли къ городскимъ воротамъ, какъ окровавленныя привидѣнія. Городъ Акапулько, безпрерывно тревожимый землетрясеніями, былъ тогда объявленъ въ осадномъ положеніи. Съ величайшимъ трудомъ добились мы, чтобъ насъ впустили въ городъ. Капитанъ тотчасъ отправился на свой корабль, стоявшій на якорѣ въ гавани, и на другой день сказалъ мнѣ рѣшительно, что покинетъ меня тутъ, если я не заплачу ему впередъ половины денегъ за проѣздъ. Это значило приставить мнѣ ножъ къ горлу.
Въ отчаяніи просилъ я его подождать, пока въ Сант-Леонѣ-де-Никарагуа или въ Гуаякиль не получу я дупликатовъ векселей моихъ, посланныхъ туда изъ Мехико другимъ путемъ. Все было безполезно: онъ рѣшительно хотѣлъ покинуть меня въ этомъ вертепѣ разбойниковъ.
Майоръ N... къ то время былъ въ Акапулько. Не зная меня, съ величайшимъ радушіемъ предложилъ онъ мнѣ 8 дублоновъ, съ тѣмъ, чтобъ я далъ ему вексель на моего банкира въ Мехико. Предоставляю вамъ отгадать, отказался ли я... Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ не совѣтовалъ мнѣ плыть на этомъ бригѣ; по его вооруженію, майоръ N... предполагалъ, что это судно едва-ли ограничивается одною контрабандой. Да и капитанъ не внушалъ ему никакой довѣренности. Нѣтъ надобности говорить, что я былъ совершенно-согласенъ съ Англичаниномъ; но мнѣ нельзя было ни воротиться назадъ, ни оставаться здѣсь, потому-что ранѣе двухъ или трехъ мѣсяцевъ не было никакой надежды увидѣть другой корабль на этомъ береговомъ пунктѣ. Притомъ, мнѣ нечего было терять, кромѣ жизни,-- а жизнью такъ часто рискуешь въ подобныхъ путешествіяхъ, что я привыкъ думать о ней только въ минуты крайней опасности.
И такъ, я разстался съ великодушнымъ Англичаниномъ и бѣднымъ моимъ Астурійцемъ, который, казалось, истощилъ все свое мужество, перешагнувъ черезъ соннаго караульнаго: у него уже не доставало духа перешагнуть черезъ Тихій-Океанъ.
Попутный вѣтеръ надулъ скоро паруса наши, и "Воладора" легко понеслась къ зеленистымъ берегамъ Гуаякиля. Какъ-скоро мы вышли въ открытое море, на нашемъ суднѣ произошла совершенная перемѣна. Въ мгновеніе ока, оно приняло видъ воинственный и грозный. На палубь явились шестнадцать коронадъ, изъ которыхъ четырнадцать были спрятаны въ трюмѣ, когда бригъ стоялъ у берега, и вдругъ какъ-бы силой чародѣйства увеличился экипажъ его,-- казалось, будто изъ воды поднялись люди съ угрюмыми лицами. Капитанъ, сбросивъ личину, вдругъ принялъ свой естественный характеръ -- характеръ корсара.
Онъ былъ генуэзскій уроженецъ, воспитанникъ королевскаго морскаго корпуса. Достигнувъ мичманскаго чина, онъ покинулъ свой флагъ въ Ріо-Жанейро и взялся за ремесло морскаго разбойника. За разныя злодѣянія онъ осужденъ былъ на смерть; казни избѣжалъ онъ на той же самой "Воладорѣ", которая несла его и теперь, легкая и беззаботная, по струистой синевѣ океана. Въ наружности этого человѣка было что-то зловѣщее. Взглядъ его былъ взглядъ змѣи, и въ глубинѣ сѣро-зеленыхъ глазъ его была свирѣпость, пробивавшаяся сквозь коварныя ласки. Рѣчь его въ одно и то же время была пріятная и шипящая; небольшой ростъ и длинные рыжеватые волосы увеличивали странность его вида. По инстинкту и какъ-бы вопреки самому-себѣ, нельзя было довѣрять ему.
Не смотря на жестокость условій, на какихъ принялъ онъ меня на корабль, я старался всячески угождать ему. Я очень-хорошо чувствовалъ, что участь моя совершенно въ его рукахъ. Обрадовавшись, что у него есть въ запасѣ троутоновъ секстантъ, я предложилъ помогать ему въ астрономическихъ наблюденіяхъ и вычисленіяхъ.
Въ-теченіе восьми дней, все шло довольно-хорошо, хотя со времени отъѣзда изъ Акапулько онъ обращался со мной вообще очень-неласково.