Прибывъ въ маленькое селеніе Гаучей, мы видимо уже находились въ менѣе-пустынной странѣ. Кое-гдѣ возникали уже вокругъ хуторовъ маленькіе клочки вспаханной земли, и изобильная, по необработанная почва пампы роскошно вознаграждала здѣсь человѣка богатыми плодами своими за его попытку въ осѣдлой жизни. Кто можетъ сомнѣваться, что еслибъ еще Испанцы обратили должное вниманіе на распространеніе и поощреніе хлѣбопашества, нѣкоторыя части южно-американскихъ равнинъ находились бы нынѣ подъ благоденственнымъ вліяніемъ земледѣлія и не были бы преданы своей нынѣшней кочевой и праздной жизни?
Чтобъ дать отдохнуть бѣдному Родригесу, я предложилъ ему остановиться дня на два въ небольшомъ селеніи, называемомъ Кабеса дель-Тигро { Cabeza del Tigro, значитъ "тигрова голова".}. Тутъ мнѣ удалось ближе познакомиться съ необузданнымъ нравомъ буэнос-айресскихъ Гаучей, которые замѣтно становились тѣмъ хуже, чѣмъ болѣе мы приближались къ устьямъ Ріо-де-ла-Плата.
Рано на разсвѣтѣ пріѣхали мы въ Кабесъ. Было воскресенье, и всѣ жители еще отдыхали. Небольшая площадь виднѣлась посреди селенія, заваленнаго грязью и костьми битаго рогатаго скота. Маленькая церковь стояла посреди квадратной площади, и, не смотря на усталость, я отправился къ обѣднѣ. Хотѣлось мнѣ принести небу теплую молитву за счастливое окончаніе самой опасной части моего путешествія; хотѣлось также взглянуть на чувства религіозныя заброшенныхъ чадъ этой пустыни.
Мнѣ уже не въ первый разъ въ странахъ полудикихъ приходилось видѣть жалкую картину невѣжества и суевѣрія, и потому здѣсь, казалось, ничто уже не должно было меня удивить; но, не смотря на это, здѣшніе патры меня поразили своимъ полнымъ небреженіемъ къ своему сану. Ихъ постояннымъ дѣломъ было не вселять въ своихъ духовныхъ чадъ какія-либо благія мысли, или умирять и смягчать ихъ нравы, а напротивъ, льстить ихъ страстямъ и поддѣлываться къ ихъ порочнымъ наклонностямъ. Мнѣ также не разъ случалось замѣтить, какое дѣйствіе на полудикихъ людей производитъ иногда хоромная, просто, но съ умиленіемъ, отъ сердца, сказанная проповѣдь какимъ-либо деревенскимъ, часто весьма-неученымъ патромъ; дикарь задумывался, даже плакалъ, и, при выходѣ изъ церкви, на лицѣ его, въ-продолженіи нѣкотораго времени, не было видно его обычнаго звѣрскаго выраженія, -- словомъ, звѣрь получалъ привычку иногда быть человѣкомъ. Здѣсь же, въ киркѣ, ни проповѣди, ни органа, ни пѣнія, -- словомъ, ничего, что сильно и вразумительно могло бы подѣйствовать на грубыя чувства Гауча; служеніемъ почти никто не занимался; слушали разсѣянно, и обѣдня едва кончилась, какъ міряне, а потомъ и патры поспѣшно побѣжали къ маленькому лугу, гдѣ стояла грязная пульперія, или харчевня.
Здѣсь ожидала меня новая картина: азартныя игры во всемъ ихъ неистовствѣ. Здѣсь Гаучи, съ ножомъ за поясомъ, съ пахильйо во рту, по цѣлымъ днямъ сидятъ на пяткахъ и проигрываютъ въ карты все свое имущество -- любимаго коня, шляпу, шпоры, рубашку. Я еще никогда не встрѣчалъ столь отвратительнаго зрѣлища; здѣсь люди, и безъ того порочные, сбрасываютъ послѣднюю личину стыда и приличія и съ адскимъ остервенѣніемъ предаются всѣмъ внушеніямъ своей дикой воли; глаза ихъ горятъ, пѣна у рта, карты летятъ клочками, громко раздаются проклятія, ругательства, наконецъ, дѣло доходитъ иногда до ножей -- и, что всего ужаснѣе, патры, наравнѣ съ другими, въ полномъ самозабвеніи, участвуютъ въ этихъ безнравственныхъ игрищахъ.
Около пяти часовъ, вдругъ сцена перемѣняется; раздается звукъ колокола (Angelus) {Вечерня, называемая la Oracion (Angelus). } -- все брошено: карты, ножи, шляпы. Останавливаются конные, пѣшіе, старики, дѣти, женщины,-- словомъ, все народонаселеніе дѣлается недвижнымъ до третьяго колокола; но, едва гулъ его исчезъ въ воздухѣ, какъ снова надѣваются шляпы, поднимаются съ земли и карты и ножи, возникаетъ и, ея прежняя жизнь, прежнія страсти, и договариваются проклятія и ругательства. То же происходитъ и при появленіи въ улицахъ віатика (el viatico). Когда патеръ несетъ его въ домъ умирающаго, всѣ бросаются на колѣни, гдѣ бы ни случилось, и встаютъ только тогда, когда рѣзкій звонъ предшествующаго патеру колокольчика потеряется въ отдаленіи. Строгость этого обряда, довольно-общаго во всей Южной-Америкѣ, такъ сильна въ иныхъ мѣстахъ, что недавно въ Перу народъ почти до смерти избилъ одного Нѣмецкаго ремесленника за то, что онъ не бросился на колѣни, въ лужѣ, гдѣ случилось ему встрѣтить процессію.
Трудно для иноземца разгадать соединеніе этихъ знаковъ внѣшняго уваженія съ столь глубокимъ внутреннимъ развратомъ. Происходитъ ли это прискорбное явленіе отъ лицемѣрія, или отъ привычки? или оно есть естественное слѣдствіе закоснѣлаго невѣжества и совершеннаго помраченія души, въ которую не проникло никакое спасительное знаніе? Какъ бы то ни было, грустно видѣть подъ этимъ прекраснымъ небомъ, въ землѣ, одаренной всѣми благами міра, что самые тѣ предметы, которые въ другихъ странахъ такъ благодѣтельно дѣйствуютъ на сердце, здѣсь употребляются не только для прикрытія, но почти для поощренія страстей человѣческихъ.
Уже смеркалось, а игра еще кипѣла; но теперь уже не карты, а кровавый бой пѣтуховъ, вооруженныхъ привязанными къ ногамъ ихъ острыми шпорами, привлекалъ общее вниманіе. Самый сильный изъ бойцовъ принадлежалъ толстому патеру, который съ истинно-отеческою нѣжностью держалъ его въ рукахъ до рѣшительнаго момента сраженія, и отгонялъ любопытныхъ мальчишекъ.
Усталость, отвращеніе, а наконецъ и дальній звукъ гитары отвлекли меня отъ этой гнусной картины. Слѣдя за звуками гитары, я очутился дома: то наша Долорсита разъигрывала и распѣвала свои буэнос-айресскія пѣсни. На звукъ гитары скоро собралась толпа дѣвушекъ и молодыхъ людей, которые одинъ за другимъ безъ церемоній входили въ хижину, произнося лишь: Ave Maria purissima {Входящій въ домъ, по здѣшнему обыкновенію, говоритъ: Ave Maria purissima, а хозяинъ отвѣчаетъ ему: Sin pecado concebida, Это привѣтствіе, впрочемъ, совершенно теряется въ приморскихъ городахъ.}. Мало-помалу, разговоры умолкли, и Родригесъ, который никогда не любилъ быть празднымъ, подхвативъ послѣдніе звуки гитары, хриплымъ голосомъ затянулъ любимую пѣсню народнаго фанданга { Fandango -- пляска въ родѣ болеро, по гораздо-живѣе и оригинальнѣе. Она слыветъ въ Америкѣ подъ разными именами.}. Въ-минуту образовались группы плясуновъ, гитара снова загремѣла, и звонкое, рѣзкое щелканье кастаньюеловъ раздалось въ тактъ музыкѣ. Все оживилось, взволновалось; откуда ни взялась добродушная рѣзвость и безпечная веселость...
Фанданго -- самая любимая пляска Южныхъ Американцевъ. Въ ней есть что-то важное, даже меланхолическое, какъ въ томной качуч ѣ; но вдругъ фанданго превращается въ пляску бѣшеную, неистовую, какъ неаполитанская сальтарелла (saltarella),-- словомъ, эта пляска выражаетъ всѣ оттѣнки страстей самыхъ пламенныхъ и самыхъ нѣжныхъ. Здѣсь и невольные порывы, и задумчивость, и радость, и грусть, и надежда, и отчаяніе. Фанданго, исполненное съ той энергіей, которая возможна только жителямъ южныхъ странъ, дѣйствительно, производитъ невыразимое, очаровательное впечатлѣніе, при которомъ забываешь всю темную сторону здѣшняго быта. И не удивительно: въ этой пляскѣ Южныхъ Американцевъ видно отраженіе ихъ юной, внутренней силы, которая, при лучшемъ направленія, могла бы достигнуть совсѣмъ-другихъ цѣлей; въ ихъ житейскомъ быту -- та же сила, но испорченная полуобразованіемъ и хаосомъ управленія. Эта мысль еще болѣе утвердилась во мнѣ тѣмъ, что въ-продолженіи всего вечера, посреди самаго разгула пляски, я не замѣтилъ ни малѣйшей неблагопристойности, ни даже неучтивой шутки. Гаучи, на время пляски, какъ-бы переродились.