Для этой странной и вовсе неклассической охоты, Южные Американцы изобрѣли правильный глаголъ колеаръ {Глаголъ colear происходитъ отъ существительнаго la cola (хвостъ); это все равно, что по-русски былъ бы глаголъ: хвостить. }, собственно несуществующій въ испанскомъ языкѣ. Надобно однакожь отдать справедливость Гаучамъ, что они гораздо-менѣе коломбійскихъ ліанеровъ {Подъ именемъ ліанеросъ (lianeros) разумѣютъ жителей саванъ, или ліанъ Сѣверо-Западной-Коломбіи, по обѣимъ сторонамъ Ореноко.} занимаются спряженіемъ и приведеніемъ въ дѣйствіе этого во всѣхъ смыслахъ варварскаго глагола. Въ венецусльскихъ саванахъ, ліанеры, съ особеннымъ чувствомъ гордости, разсказывали мнѣ, что самый лихой колеадоръ между ними былъ знаменитый генералъ Паэсъ, -- обстоятельство, которое вѣроятно должно возвысить этого героя въ глазахъ благодарна. то потомства. Чѣмъ не слава!..
Уже поздно вечеромъ воротился я къ своимъ спутникамъ; бѣдный Родригесъ объявилъ мнѣ, что онъ рѣшительно не можетъ ѣхать далѣе. Нога его пухла все болѣе и болѣе. За тѣмъ, написавъ рапортъ, онъ попросилъ меня взять съ собою почтовую суму и сдать ее въ буэнос-айресскій почтамтъ.
Какъ мнѣ ни жаль было разстаться съ этимъ добрымъ малымъ, но я опасался пропустить англійскій корветъ, который уже вѣроятно успѣлъ обойдти мысъ Горнъ и прибыть въ Монтевидео. И такъ, распростившись съ корреомъ и съ Долорситою, я взялъ съ собою двухъ Гаучей, и мы скоро исчезли въ густыхъ клубахъ пыли. Проскакавъ слишкомъ 250 верстъ, я прибылъ въ Буэнос-Айресъ на третьи сутки по выѣздѣ изъ Кабеса дель-Тигро.
Подъ городомъ я встрѣтилъ толпу Гаучей, везшихъ галопомъ на буэнос-айресскій рынокъ огромные запасы яицъ, овощей и молока. Вездѣ замѣтно было движеніе приморскаго края; съ послѣдней станціи, гдѣ мы перемѣнили лошадей, мы уже были посреди осѣдлой, образованной жизни.
Сдавъ суму съ депешами въ почтамтъ, я поѣхалъ искать себѣ пристанища. Послѣ многихъ исканій, въ-продолженіе которыхъ насъ съ ногъ до головы обливали водою, бросали въ насъ апельсинами, мукою, словомъ, чѣмъ попало,-- мы пріѣхали наконецъ ко двору гостинницы. Въ радости, что могъ спастись отъ всѣхъ сумасшествій американскаго карнавала, я пробирался живо къ воротамъ. Но едва лишь показались мы на дворѣ, съ изнуренными нашими лицами, въ совершенно-растерзанной одеждѣ и съ босыми ногами, какъ жители гостинницы, вообразивъ, вѣроятно, что мы принадлежали къ какой-нибудь труппѣ костюмированныхъ весельчаковъ масляницы, вздумали кидать на насъ яичныя скорлупы, золу и всякую-всячину. Признаюсь, мнѣ никогда не случалось видѣть подобнаго бѣшенства въ самомъ пылу римскаго или неаполитанскаго карнавала.
Однакожь, какъ мы ни горячились, но дѣлать было нечего: съ твердостью вытерпѣли первый натискъ, низко нагнувшись на шеи лошадей. Наконецъ, полагая, что на нашу часть уже довольно досталось, одинъ изъ моихъ Гаучей, приподнявъ голову, закричалъ громко: "Senores, ahora basta! (господа, теперь довольно!) и затѣмъ прехладнокровно слѣзъ съ коня. Но едва взошелъ онъ на лѣстницу, какъ кто-то, подскочивъ къ нему сзади, со всего размаха ударилъ его чѣмъ-то мягкимъ по спинѣ. Взглянувъ на Гауча, я увидѣлъ, при ужасномъ смѣхѣ присутствующихъ, что онъ вдругъ весь сдѣлался багроваго цвѣта. Его ударили огромнымъ пузыремъ, въ которомъ было налито красное вино; пузырь отъ удара лопнулъ, и проводникъ мой нежданно очутился въ цвѣтномъ платьѣ.
Пропустивъ сквозь зубы жестокое с...jo, Гаучо выхватилъ изъ-за пояса ножъ и погрозилъ окружающимъ проказникамъ. Зная, что такая угроза рѣдко бываетъ шуткою, они немедленно разошлись, и черезъ нѣсколько минутъ явился хозяинъ, Французъ родомъ. Окинувъ прегордымъ взглядомъ нищенскій нарядъ нашъ, онъ весьма-грубо сказалъ, что для людей нашего разбора есть постоялые дворы за городомъ.
Аристократическая дерзость трактирщика была весьма не въ пору моимъ и безъ того раздраженнымъ нервамъ; я на-отрѣзъ объявилъ ему, что изъ гостинницы не выѣду, пока онъ не отведетъ мнѣ самой лучшей комнаты и, для подкрѣпленія своихъ словъ, далъ понюхать этому господину мои векселя и рекомендательныя письма. Этотъ запахъ подѣйствовалъ на тонкое обоняніе трактирщика; онъ согнулся въ три погибели и началъ вилять передо мною, какъ лягавая собака. Я посмотрѣлъ на него, подивился быстротѣ, съ которою роли наши перемѣнились отъ одного вида портфеля, и пустился-было въ весьма-пространныя философическія размышленія...
Но такъ-какъ они тутъ были не у мѣста, я заткнулъ ихъ покамѣстъ за поясъ, отдалъ лошадь свою Гаучу и пошелъ въ-слѣдъ за кланяющеюся и присѣдающею передо мною фигурою, которая отвела мнѣ двѣ чистыя комнаты, показавшіяся мнѣ Ватиканскимъ-Дворцомъ.
За симъ, что я дьлалъ въ-продолженіе цѣлыхъ сутокъ -- рѣшительно не помню. Кажется, я 24 часа сряду проспалъ мертвымъ сномъ.