-- Это неизвестно... Постараюсь... А ты пусти, мундер -- казенный... Пусти, Даша!..
Так и не пришлось больше слова сказать... Рано утром на чугунку погнали. Пыль, барабаны, музыка, песня, а с боков и позади бегут вприпрыжку бабы и музыке своим ревом мешают... К вагонам не пустили баб, чтобы визгу и плачу не было, а отъезжающие песни пели, кричали "ура", и музыка гремела долго, пока от поезда один дымок не остался...
-- Милай! Где ты сокрылся? На кого покинул?.. Как я жить-то без тебя буду!..
-- Иди! Иди! Проживешь как-нибудь! -- пугнул Дашу станционный сторож, подметая сор с платформы...
Потянулись из города по всем дорогам бабы с ребятами, котомками, узелками, старушки с подожками...
А Даша осталась... Лучше в работу к чужим людям, чем домой в деревню...
* * *
Нелегко и в чужих людях... Кому дело, что у тебя сердце болит? Кому дело, что всю ноченьку напролет, вплоть до вторых петухов, слезыньки льешь? Твое горе, никому оно не нужно... А встать надо пораньше -- только поспевай работать! И все не угодишь, все не ладно, на все господа обижаются.
Как нанималась, так барыня говорила ласково, а теперь на кажнем слове "дура"...
Муж из головы не выходит, музыка, с которой повезли солдатиков на войну, в ушах стоит, -- жалобная, инда плакать хочется, -- и думы улетают в ту сторону, где подымил и пропал поезд... Глаза полны слез, так бы упала на пол да заревела в три голоса, а барыня в кухне над душой стоит: