-- Гм! гм! -- уже несколько раз прозвучал Амвросий Минаич, но упорно прятал взор свой в стакан, где плавал лимон, который он жал особенно старательно, словно решил выдавить из него всю кислоту жизни. Так они и напились чаю молча и все время в комнатах, как бы висел гнев Марьи Кузьмовны и окрашивал их угрюмой тоской и вялой давящей скукой.
-- Снежок пошел! -- произносил как бы про себя Амвросий Минаич, глядя в окно на двор, где кувыркались ребятишки, -- надеясь, что жена отзовется и скажет "да, пошел!" Но жена хоть бы слово!., "Пошел, так пошел, -- мне наплевать, а ты -- скотина" -- казалось, говорила её кругленькая полная фигурка, и Амвросий Минаич не мог придумать, как бы ему восстановить добрый мир и согласие.
-- Наволочки надо бы того... переменить и так далее -- сказал он, когда время близилось к ужину.
И тут Марья Кузьмовна не выдержала и произнесла первое слово:
-- Ладно! Спишь на грязных! Скотина!
-- Чай, на одних спим... Я ничего, мне... Гм!
И все-таки Марья Кузьмовна переменила наволочки и все постельное белье, хотя все время ворчала что-то, а когда надела наволочки, то сильно хлопала обеими руками по подушкам, желая их как бы взбить, а на самом деле просто отводя на них свое сердце.
-- Ужинать будете? -- небрежно бросила она, проходя мимо, когда часы пробили одиннадцать.
-- Нет... того... не хочется, -- ответил возможно ласково Амвросий Минаич, обрадовавшись этому первому вопросу, обращенному к нему, скотине, Марьей Кузьмовной. Ложась спать, Амвросий Минаич тяжело вздыхал, словно он был запряжен в тяжелый воз и только теперь его распрягли и поставили в стойло... Марья Кузьмовна долго возилась в кухне, гремела посудой, разговаривала с кошкой и все-таки пришла, наконец... Она все еще была настроена воинственно, поэтому не скоро разделась и легла в постель.
-- Гм!.. Маничка! -- робко, полушепотом, проговорил Амвросий Минаич, после того как в комнатах уже более получаса господствовали мрак и напряженное спокойствие.