-- Вечно так! Налижешься, да и пойдешь околесную гнуть! Дрыхни один! Не стоишь!.. В корень!.. Ты бы лучше на себя-то посмотрел, а не в корень!.. Разве в тебе есть какое-нибудь чувство к жене? Никакого! Жена мучается, из сил выбивается, а он...
-- Ну, пошла!..
-- А он на нее же зевает! Бессовестный! Подарил ли ты своей жене-то с прошлой Пасхи хоть одно какое-нибудь платьишко? Ведь срам в люди-то показаться: все в зеленом, да в зеленом... Небойсь, посмотри, как другие мужья своих жен-то одевают? Чем бы газеты свои покупать, да табак по тридцати копеек за четвертку курить, ты бы лучше жене кофточку лишнюю сшить!.. А то -- в корень, в корень... Скотина! Дрыхни, один! Не стоишь!
Амвросий Минаич притих. Ему вспоминалось, какие он ел вкусные пельмени, как недавно Марья Кузьмовна избегала с ним все лавки, отыскивая ему новые сапоги, и в результате только получила насморк и стала кашлять, -- и он почувствовал себя виноватым и подумал: "а действительно я -- скотина... Чего я, дурак, на нее закричал? Черт с ним, с отливом и приливом, не наше дело" -- подумал он и выпустил из рук нумер газеты.
-- Маня!.. Гм! гм! Ну... того... Иди!. .
-- Черт с тобой! Дрыхни один! Не стоишь!.. -- сердито звучало в кухне.
-- А ты не сердись... Иди и так далее...
-- Не стоишь, не стоишь!!.. -- звучало в кухне...
Амвросий Минаич долго возился в постели, и широкая кровать жалобно скрипела под его длинной фигурой, пыхтел, выпускал "гм! гм!" и "кхе-кхе!" и, наконец, стих. Спал он, или притворился, что спит, -- осталось неизвестным.
Вечером супруги Курицыны сидели за самоваром, совершенно не замечая друг друга. Амвросий Минаич чувствовал себя виноватым. Марья Кузьмовна -- правой. Она молча хватала у Амвросия Минаича выпитый им стакан, сердито швыркала чайные ложечки и с каким-то дьявольским остервенением подавала мужу новый стакан чаю. И когда она это делала, то её руки, маленькие и пухлые, словно молча говорили: "скотина!"...