-- Ничего, ничего...
Через дверь просунулась голая кругленькая рука, и молодой человек пожал ее с особенным чувством благодарности.
-- Так я завтра вечерком перебираюсь...
-- Очень рада!.. Будем ждать.
И на другой день вечерком в угловой комнате бренчала гитара, сопровождаемая мягким приятным баском.
* * *
Прошел месяц-другой, и приятный басок вполне обжился у Курицыных: гулял по всем комнатам, напевал, насвистывал, иногда забирался в кухню и пробовал приготовленную для пирога начинку, сам ставил себе самовар, когда Марье Кузьмовне было некогда, -- и вообще чувствовал себя, как дома. Марья Кузьмовна была как нельзя более довольна постояльцем: деньги платил аккуратно, особенных требований не предъявлял, а порой даже отказывался от тех прав и преимуществ которыми он мог пользоваться не как член семьи, а как постоялец. Так, например, иногда он, не желая отрывать хозяйку от хозяйственных забот и хлопот, сам брал половую щетку и подметал у себя в комнате; иногда по целому часу ожидал самовара, иногда уходил совсем без чая, говоря, что это -- наплевать, неважно...
-- Не квартирант, а золото... Прямо на редкость! -- хвасталась соседям Марья Кузьмовна. -- Добрый, обходительный, веселый!..
В квартире Курициных действительно стало веселее. То бренчала гитара, то раздавался веселый опереточный мотивчик, то слышалось посвистывание или сильные бодрые молодые шаги. Приятный басок оказался очень общительным, занятным собеседником, мастером смешить, передразнивать животных. Особенно неподражаемо изображал он скулящую за дверью собачонку. Долго этим скулением постоялец вводил в заблуждение Амвросия Минаича. Как только тот после обеда ввалится в свою двухспальную, так и начнется вдали глухое скуление собачонки: "уй, уй, уй, уй..."
-- У ты, проклятая!.. Чтоб тебя разорвало! -- вскакивая с постели, кричит Амвросий Минаич и бежит в сени, чтобы выгнать чью-то забежавшую собачонку... Хлопнет дверью, запреть ее на крючок и, укладываясь, удивляется: