-- Нет...
Однажды, после подобной истории, постоялец не вытерпел и захохотал, как в бочку, на все комнаты... И тут Амвросий Минаич понял, в чем дело, и навсегда рассердился на "шута горохового". Амвросий Минаич, впрочем, с первых дней был уже недоволен: он не мог привыкнуть к чужому человеку, -- в присутствии постояльца как-то стеснялся, никогда не заходил в его комнату, а когда проходил мимо неё, то всегда смотрел в землю и торопился проскользнуть незамеченным. Со стороны можно было подумать, что не басок живет в квартире Амвросия Минаича, а Амвросий Минаич в квартире у баска.
-- Ну, забренчал опять!.. И так далее... -- ворчал он, когда в угловой комнате в сумерках вечера вдруг раздавался аккорд струн. -- Запел!
Однако, дальше таких восклицаний неудовольствие Амвросия Минаича не заходило. В глаза постояльцу он никогда никаких неудовольствий не высказывал, а, напротив, в его присутствии лицо Амвросия Минаича всегда складывалось в тонкую улыбку, которая заставляла постояльца думать, что его игра и пение чрезвычайно приятны Амвросию Минаичу. И потому в его присутствии он еще громче и еще энергичнее бил по струнам гитары.
-- А то вот еще -- как это вам понравится? -- спрашивал он, пропев вальс из "Цыганскаго барона", и опять запевал:
Часовой! Что надо, барин? Притворись, что ты заснул...
-- Ах, это чудесная песня! -- восклицала Марья Кузьмовна, а Амвросий Минаич думал о том, что скоро одиннадцать, пора спать, но молчал и только лицо его делалось все более и более глубокомысленным и сосредоточенным.
-- Ах, Степан Степаныч! -- обращалась Марья Кузьмовна -- не поете ли вы "Не смотрите черные глазки на меня?"
-- "Злые, непокорные, полные огня?" Можно-с!
Начиналось настраивание гитары и затем гремело: