Не смотрите черные глазки на меня, Злые, непокорные, полные огня...
Амвросиии Минаич позевывал, но боялся высказывать неудовольствие. А Марья Кузьмовна просто трепетала от наслаждения; казалось, что голос певца щекотал ее: она закрывала глаза, на губах её появлялась сладчайшая улыбочка, она вздрагивала, потягивалась и, хватая постояльца за рукав пиджака, умоляла:
-- Ну, еще про глазки! Ну, Степан Степаныч, не кобеньтесь! Спойте!
И тот, смотря в упор на бедную Марью Кузьмовну, пел с экспрессией:
Вы меня чаруете, в вас пылает страсть, Но зачем рискуете вы в беду попасть?..
-- Гм! гм! -- звучал из спальной Амвросий Минаич, отворачивая на постели одеяло.
* * *
Наступила и зима. Потянулись длиннейшие вечера. Раньше эти долгие зимние вечера приносили с собой ужасную скуку и казались бесконечными.
Теперь эти вечера для Марьи Кузьмовны получили своеобразную прелесть: Степан Степанович обладал неисчерпаемым запасом всевозможных анекдотов, небывалых случаев, страшных и таинственных историй, а Марья Кузьмовна до смерти любила слушать все страшное и сверхъестественное. И вот как только оканчивалось вечернее чаепитие, убиралась посуда и стол снова покрывался вязаной скатертью, -- Степан Степанович вваливался в старомодный диван с высокой спинкой и кое-где дававшими себя знать пружинами, Марья Кузьмовна брала мужнины носки для надвязыванья, -- и начинались эти страшные невероятные происшествия, от которых просто волосы на голове могли подниматься дыбом,
-- Вы, Степан Степанович, так и не досказали вчера про "Монаха-то без костей?"