-- Опять? Нахлестался? Да разве есть в тебе какое-нибудь чувство, бессовестный!..
-- Гм... Чувство... и даже очень есть и так далее, и тому подобное... Вот что!
-- Куда же ты лезешь в шубе и в калошах? Не кабак, ведь, здесь... – Марья Кузьмовна хотела помочь Амвросию Минаичу снять шубу, но снимать её он не пожелал и нетвердой поступью как-то всунулся в зальце.
-- Дурачки! Знаем мы... Вот что... Надо в корень смотреть и так далее, и тому подобное... Я не дурак! -- говорил он, усевшись на диване. – У меня того... Я понимаю... – И вдруг он громкой и грозной октавой закричал на весь дом, стукнув кулаком по столу:
-- К чёрту всех ретушеров!..
Водворилась глубокая тишина. В угловой комнате послышались мягкие шаги и потом щелкнул замок двери. И опять все стихло.
-- Ретушеры, фотографы и так далее, и тому подобное... Я все понимаю...
И Амвросий Минаич вдруг заплакал тоненьким-тоненьким голосом.
* * *
Прошел год. Стояли опять долгие зимние вечера. Теперь, хотя в угловой комнате и не звучали больше аккорды гитары и хотя не было слышно в комнатах мягкого и приятного баска постояльца, Марья Кузьмовна все-таки не скучала: у ней на руках карячился маленький мальчуган с большими и синими, как у куклы, глазами.