-- Гм! гм!.. -- крякает вдали Амвросий Минаич.
-- "Молебствие надо отслужить... завтра схожу к папаше" -- вздохнув, шептала в кухне Марья Кузьмовна.
В одно из двадцатых чисел, когда Амвросий Минаич воротился домой с зарядом и потому был красноречивее обыкновенного, Марья Кузьмовна после обеда сказала:
-- Знаешь, что я думаю, Врося?
-- Гм! гм! Ну?.. Говори -- и так далее.
-- Не пустить ли нам в угловую комнату постояльца? Ведь она у нас все равно зря пропадает, не нужна нам? Шкаф можно поставить в прихожую, а там кушетку... Столик да стул, -- чего больше надо одинокому?
-- На какой предмет?
-- Да все лишний человек будет в доме... Повеселее, да и не так к страшно будет, когда у тебя вечерние занятия... Сидишь-сидишь, и чего только к одной-то в голову не придет!.. А тут все-таки мужчина...
-- Мне и так весело! -- ответил, словно отрубил, Амвросий Минаич. Но вспомнив съеденные полторы сотни пельменей, он вдруг смягчился, улыбнулся, лениво потянулся на кровати и, нежно похлопавши по спине Марью Кузьмовну, вымолвил:
-- Разве какую-нибудь барыню и тому подобное?