Григорий прилег на софу. У него закружилась голова, может быть, от дум, как вихрь, кружащихся в мозгу, а может быть, просто от долгого хождения по комнате. Когда он закрыл глаза, то ему чудилось, что софа, вместе с его телом, двигается плавно и бесшумно, как лодка по тихой воде. И опять ему казалось, что он все время куда-то ехал, потом остановился немного отдохнуть и опять поехал дальше... Куда? Это неясно... А когда он уснул, то ему приснился глупый сон, будто он летает на этой самой софе по воздуху и нигде не может остановиться, потому что, как только софа начнет опускаться на землю, появляется откуда-то Сергей в полной парадной форме, и кричит "шашку!" -- и тогда софа, покачавшись на месте, опять поднимается и летит...
Утром он встал вялый, развинченный, и все члены его болели, словно за ночь его избили. В голове носился туман, знобило, и во рту ощущалась сухость. Первым делом он вытащил из-под софы свой чемодан, раскрыл его и задумался. В этом положении его застал отец. Теперь старик ходил мягко, смотрел кротко, и в глазах его светилась добрая задумчивость.
-- Сегодня я видел во сне нашу мать, -- заговорил он и вздохнул. -- Будто она пила с нами чай и все торопилась... А когда я спросил ее, зачем она торопится, то она сказала, что пришла ненадолго, чтобы повидаться с тобой, Григорий! Да! С тобой! А потом кто-то -- должно быть, ты -- стукнул, и я проснулся...
Григорий задвинул чемодан под софу и стал ходить рядом с отцом и все порывался о чем-то заговорить с ним. Старик был с ним ласков: он был уверен, что Григорий вчера обнимал его и целовал потому, что наконец раскаялся, и с этим раскаянием он связывал свой сон, который казался старику чрезвычайно знаменательным...
-- Тебе, может быть, надо что-нибудь из белья? -- заговорил он, вспомнив, что застал Григория за раскрытым чемоданом. -- У тебя, верно, какая-нибудь нехватка? Ты говори, не стесняйся. У меня есть лишнее. Покойная мать много нашила мне всякой всячины, на всю жизнь мою хватит и еще останется... Нечего церемониться...
-- Нет, не надо...
Григорий еще походил около отца молча и наконец тихо сказал:
-- Белья не надо... Вот если бы ты дал мне рублей десять -- пятнадцать на дорогу, я был бы тебе очень благодарен. Когда получу, -- вышлю тебе...
Старик вопросительно посмотрел на Григория и ничего не понял.
-- Сегодня я, отец, думаю ехать, -- пояснил Григорий, глядя в землю.