О, позволь, ангел мой, на тебя наглядеться...
Потом он поворачивал к столовой, приближался к Ксении Павловне, молча целовал ее в голову и опять уходил и мурлыкал в зале:
О, позволь, ангел мой, на тебя наглядеться...
-- А вы сперва закусили бы, а потом уж -- "ангел мой!" Остынут яйца-то! -- говорила Марья Петровна, заглядывая в зал...
-- Сейчас! Сейчас! -- с досадою отвечал Иван Михайлович и продолжал ходить и мурлыкать, отдаваясь неясным душевным движениям, смутным воспоминаниям и ощущениям нежной грусти о прошлом.
Потом они втроем пили чай, закусывали и дружелюбно разговаривали, и у всех их было хорошо и спокойно на душе, Ксения Павловна переодевалась в белый капот с рукавами, похожими на крылья, и распускала волосы. Она несколько раз уходила в детскую и, становясь на колени у детских кроваток, с материнской нежностью и страстью смотрела на сонных ребятишек с полными голыми ручками и с такими милыми, беспечными личиками, и ей казалось, что это спят маленькие ангелы, чистые и кроткие, беззащитные и великие своею непорочностью, которые уносили Маргариту на небо...
-- Ты похожа на Маргариту в тюрьме, -- замечал Иван Михайлович и, облокотись на руку, смотрел на жену долго и пристально, и ему казалось, что целая полоса жизни куда-то исчезала, и перед ним по-прежнему была милая девушка с золотыми волосами, которую хочется любить и боготворить вечно... И под этим взглядом Ксения Павловна опускала глаза, улыбалась и чувствовала, как где-то далеко, на самом дне ее души, как эхо гор, тихо звучит мелодия оборванной, недопетой песни юного сердца...
Иван Михайлович, ужинавший обыкновенно в жилетке, с помочами на виду, теперь стеснялся снять сюртук и всем своим движениям и жестам придавал, насколько мог, побольше красоты и грации, и был любезен и предупредителен даже по отношению к Марье Петровне.
-- Вам -- масло? -- говорил он и предупреждал желание тещи.
-- Вы точно в гости пришли, -- замечала Марья Петровна и, приятно улыбаясь, принимала масло и говорила: