Солнце уже начинало греть по-весеннему, и снег быстро таял, сбегая шумными, говорливыми ручьями к озеру, только около изгороди, в густой чаще кустов сирени да под липами еще белели ноздреватые, рыхлые сугробы. На пригорках уже выглянула и зазеленела первая травка, фиалки скромно выглянули из-под снега, приветствуя яркое солнышко, и мелкие птицы неугомонно затрещали во всех концах сада, словно у них происходили беспрерывные совещания по каким-то важным и спешным вопросам. Деревья сада наливали почки, почернели и заблистали своими глянцевитыми ветками; по дорожкам серых, словно только что вымытых, аллей прыгали грачи и с криком копошились на высоких тополях, ремонтируя старые гнезда. На скворечнице, торчавшей на коньке сторожки, всегда сидел скворчик и пел, точно захлебывался от радости, и весь сад был полон каких-то странных шорохов и движений, словно земля под ним начинала пошевеливаться и потягиваться, вздыхать и отдуваться от усталости после долгой зимней спячки... Лед на озере отстал от берегов и опустился, и только далеко, посередине, сверкал на солнце ослепительным блеском и, трескаясь, тяжело ухал и боролся с набегавшей волной, которая казалась расплавленным свинцом и глухо бурлила где-то там, в полыньях и трещинах...
Для дедушки и Ольги наступило горячее время. Надо было прорыть канавки для стока талой воды, очищать аллеи от прошлогодней листвы, сметенной осенним ветром в кучки, выгребать мусор и грязь из желобов, приготовлять заколоченный на зиму дом садовника, который после Пасхи перебирался сюда с семейством, а пока ежедневно приезжал распорядиться и посмотреть. Много было хлопот и для дедушки Архипа, и для его внучки. Они вставали очень рано, одевались грязно и весь день и сами работали, и распоряжались, тремя поденными рабочими, которые под влиянием пригревающих солнечных лучей были очень склонны почесываться, мурлыкать песенки и позабывать о том, зачем их, собственно, наняли... А тут еще дедушке приходилось то и дело путешествовать в город, обходом через слободу, потому что требовались услуги то плотника, то печника, то маляра, то слесаря, и старик горел в работе и хлопотах. Ольга в подоткнутой юбке, с голыми руками, с сбившимся с головы платком то и дело мелькала меж деревьями, то с лейкой, то с ведрами, полными водой, то с топором, и ее голос, звонкий и яркий, как солнце, гулко разносился по саду, вспугивая птиц, шумными стаями взлетавших при ее окрике из кустиков.
Однажды, когда дедушка ушел в город за какими-то гвоздями, приехал Павлин Егорыч. Он ходил по саду в больших сапогах, в теплой куртке, с кривым ножом в руке и кричал, недовольный и тем, и другим, и третьим. Все ему не нравилось: и то, что дом его плохо обчищен, что под террасой белеет снег, что до сих пор не раскрыты ставни, что стекла парников загрязнены и побиты, а на, большой аллее стоит огромная лужа с плавающими в ней прошлогодними листьями. Не понравилось и то, что в сенях у дедушки стоит наметка, а нет коловорота, который ему понадобился.
-- Ставни в доме раскрыть! Олухи! -- закричал он, заглянув в сторожку.
-- Бери клещи и топор и ступай за мной!
Ольга взяла топор и пошла, было, но Павлин Егорыч остановил:
-- А клещи? Что же клещи?
Клещей тоже не оказалось, и Павлин Егорыч очень рассердился, стал ворчать, что на уме у них генералы да наметки для рыбы, и что давно бы их с дедушкой надо было выгнать...
Ольга пошла отпирать в доме ставни. Она долго возилась, отдирая поперечные доски, разогрелась, работая всеми мускулами, покраснела и растрепалась. Павлин Егорыч примолк, стоя позади, а потом стал ее научать, как вытащить большой крючковатый гвоздь, и сам принялся помогать Ольге. Они стояли близко, касаясь телом друг друга, и Павлин Егорыч сделался добрее и начал смеяться и шутить, а Ольга, напуганная уже его криком и неудовольствием, обрадовалась, что все обошлось так хорошо...
-- Ну! Еще! Еще! -- приговаривал Павлин Егорыч, напирая своим круглым животом на девушку, и, когда дверь, наконец, распахнулась, чуть было не упал вслед за Ольгой.