-- Это ей на шляпку! -- сказал он.
Дедушка был растроган такой добротою Павлина Егорыча и, низко кланяясь, говорил:
-- Воистину воскресе! Воистину, ваше благородие!
И дергал за рукав Ольгу, потому что та плохо благодарила и стояла, опустив голову, смущенная и молчаливая.
-- Только цветы у меня не воруй, озорница! -- добавил Павлин Егорыч и шутливо погрозил Ольге пальцем.
-- Это уж как же можно, ваше благородие? Она уж выросла, понятие имеет... Никогда!..
Павлин Егорыч обошел сад, побывал в своем доме, где было чисто и светло, и всем остался доволен. Он сказал, что на Фоминой сюда переедет на жительство со всем семейством, и очень просил еще раз вымыть полы и окна, а то жена будет сердиться, и им же будет хуже.
-- Каждый день надо протапливать! -- сказал он, постукивая тросточкой по печной дверке, и тихо вышел, и задумчиво двинулся в сопровождении старика к воротам, где ждала его лошадь. Ольга от них отстала, но когда Павлин Егорыч подошел к калитке, то, верно, заговорил что-нибудь о ней, потому что дедушка замахал рукой и закричал:
-- Ольга! Ольгунька!
Ольга подошла. Она боялась смотреть ему в глаза и вблизи его чувствовала какой-то страх, от которого у ней дрожали ноги и кружилась голова, а когда он заговорил с ней, то стала вздрагивать и то бледнела, то делалась пунцовой.