-- Хотите, Петр Семенович, выпить со мной?
Физиономия Петра расплылась в широкую улыбку, он кашлянул в ладонь, оглянулся и таинственно произнес:
-- Теперь нам нельзя... Нехорошо... А вот потемнее... с нашим удовольствием... И даже очень приятно-с!
-- Дурак! -- громко бросила Клара и, выкинув на стол трехрублевую бумажку, встала и пошла по веранде. А Петр смотрел ей вслед и шептался с другим лакеем, лукаво подмигивая ему глазом.
Стемнело. Весь ресторан засиял от электрических лампочек, похожих на огненные цветы; в высоте повисли большие молочного цвета шары, проливая далеко вокруг себя ослепительно-яркий синеватый свет. В большом зале ресторана четыре сестры начали играть на мандолинах, а два брата аккомпанировать им на гитарах. После сестер гремел и брякал цимбалами оркестрион, похожий на живое чудовище; потом наигрывал струнный оркестр. На открытой сцене начали появляться куплетисты в подержанных фраках и шансонетные певицы в костюмах подростков-девочек. Строго нравственная публика целыми партиями потянулась к берегу озера, а на смену ей, партиями же, приливала новая, более веселая и свободолюбивая, состоявшая из мужчин разных возрастов и положений и из женщин, частью честных, а частью нечестных... Честные являлись в сопровождении двух мужчин, один из которых назывался мужем и состоял на охране, а другой -- любовником и обслуживал. Веранда начала походить на встревоженный муравейник, к которому и от которого беспрерывно ползают хлопотливые муравьи. Отдельные кабинеты, беседки и столики в кустах ожили, начали шумно говорить и весело смеяться. Лакеи стали суетливо сновать между столиками, лавировать между стульями и встречными, сердито перебраниваясь на ходу между собою... Большая площадь пред открытой сценой стала напоминать озеро шляп, фуражек, цилиндров, волнующееся мелкой рябью... Голоса людей, звон посуды, музыка, пение, стук кегельбана, стрельба в тир, звонки, шарканье ног и шелест платьев -- все это мешалось в нестройный хор звуков, и этот хор вырастал и вырастал по мере приближения к полуночи... А когда наступила полночь, то разгул вспыхнул, как пожар, и объял своим пламенем всю эту толпу людей честных, получестных и нечестных.
Ах, Москва, Москва, Москва,
Золотая голова!
Ах, Москва, Москва, Москва,
Белокаменная...
неслась с эстрады песнь цыган и цыганок, и аккорды этой песни разносились над толпою, вливая в сердце этого сфинкса потребность разгула без удержу, без оглядок, без счетов с карманом и совестью... Нечестная женщина окончательно вытеснила честную и сделалась хозяйкою всего собравшегося здесь общества. Теперь эта женщина свободно болтала с приличными и корректными мужчинами, смеялась с ними, кокетничала, распоряжалась у них за столом, и никто ее не чуждался и не обходил при встрече; напротив, все порядочные люди, штатские и военные, старые и молодые, сами искали общества этой женщины и изливали на нее все свое внимание и любезность, стараясь ей нравиться и конкурируя из-за нее между собою... Причудливые шляпы таких женщин, с яркими цветами и кричащими фасонами, мелькали всюду, окруженные котелками, цилиндрами и фуражками; беззаботные контральто и визгливые сопрано таких женщин сливались с басами, тенорами и баритонами, и разухабистый хохот и визг мешался с солидным и положительным смехом, и казалось, что порок и добродетель, при звоне стаканов, чокались и пили брудершафт... Порядочные люди словно вырвались из тюрьмы на свободу и опьянели от воли и простора. Все преграды полетели к черту, и цинизм, необузданный и грубый, принялся топтать в грязь все, что люди условились считать основами своей жизни. Исчезли приличия, исчезли всякие нравственные обязательства человека перед человеком, исчезли докучливые требования долга и не осталось ничего святого...