Пусть студентов семья соберется тесней!
И стеклянные двери, и окна, и веранда, и самый дом, казалось, вздрагивали при каждом взрыве молодых голосов, и песня, покрывая весь пестрый хаос ресторанных звуков, уносилась в темную ночь, летала над спящим озером и убегала куда-то далеко-далеко... Одушевление певцов росло с каждым новым куплетом, лица их делались серьезными, напряженными.
Клара вдруг встала и, ухарски взмахнув рукою, врезалась в хор мужских голосов своим резким, высоким сопрано.
И от ее голоса хор, казалось, увеличился вдвое и сделался более гибким и плавным. Этот голос точно плакал под аккомпанемент мужских голосов и на самых высоких нотах дребезжал колокольчиком и позднее всех замирал, улетая на озеро... Клара сняла шляпку; из головы ее выскочили гребешки и шпильки, и коса, распустившись, упала ей на спину. Лицо ее, озаренное улыбкой, с глазами влажными и сверкающими под слегка сдвинутыми бровями, казалось вдохновенным, полным смелости и удали, жажды простора и размаха...
Публика, собираясь с разных концов, останавливалась около студентов; кое-кто подтягивал; взоры всех искрились удовольствием, и шеи вытягивались, чтобы увидеть, что делается там, в середине... В числе любопытных был и толстый подполковник: он держался за руку какого-то штатского господина в котелке, и оба они старались пролезть поближе, тискаясь следом за приставом, который стремился туда же и просил публику разойтись. Но публика вместо того, чтобы расходиться, все росла и сгущалась... Вдруг запел один женский голос:
Мой миленький приехал, подарочек привез:
Колечко золотое, букетик алых роз!
Пристав засвистал, но гром аплодисментов заглушил его свистки и сердитые крики.
Разлука ты, разлука, чужая сторона,
Никто нас не разлучит, лишь мать сыра-земля!