-- Я не стрекоза.
-- Ну, блоха!
-- А ты клоп!.. -- укоризненно склонив головку, сказала девочка.
-- Ха-ха-ха!..
Доктор расхохотался, а девочка, спрятав мячик за спину, встала у стены и исподлобья стала смотреть на "дядю, который ругается". Доктор был средних лет и средней полноты, с добродушным лицом и смеющимися глазами, с уравновешенной душой и с мягкими, словно обточенными, движениями. Он был всегда в хорошем расположении духа, всегда "только что подзакусил", всегда "чуточку соснул" и казался свежим и жизнерадостным человеком. И это хорошо действовало как на больных, так и на окружающих их людей, потому что внушало им надежды, иногда, быть может, и напрасные, но всегда необходимые застигнутому горем человеку.
-- Пойдемте, Семен Григорьич, в столовую позавтракать!.. А он тем временем, наверно, проснется...
-- Только что, голубушка, подзакусил! Адмиральский час: выпил рюмку и съел два пирожка, один с мясом, а другой с капустой...
-- Ну, стаканчик чайку? -- плаксиво сказала Глафира Ивановна.
-- Чайку? Чайку -- пожалуй!.. Хорошо с морозцу... Пользительно!
Пошли все в столовую. Здесь бурлил на столе самовар, такой светлый, пузатенький, словно подбодрившийся, и пахло сдобными булками; здесь было светло, уютно, весело, и казалось, что столовая не хочет знать о том, что Платон Алексеич нездоров и что он не может двигаться. Самовар был по-прежнему -- франт, скатерть -- белоснежная, булки -- румяные и пахучие, заставлявшие курчавую болонку облизываться и служить перед доктором, как она несколько дней тому назад служила перед Платоном Алексеичем. Все было по-прежнему, словно ничего не случилось. Даже по-прежнему на столе лежал новый, только что доставленный разносчиком и еще неразвернутый номер местного органа гласности "Пошехонского Курьера", от которого пахло типографской краской, сырой бумагой и еще чем-то... Это горничная, позабыв распоряжение Глафиры Ивановны, по привычке положила опять на стол газету, которую барыня не могла теперь видеть.