-- Не кладите, ради Бога, на стол эту газету! Я просила вас!.. -- прошептала Глафира Ивановна и спряталась за самовар, потому что из глаз ее брызнули слезы. Студент пожал плечами и, схватив газету, куда-то унес ее, а когда он вернулся и сел на прежнее место, -- Глафира Ивановна плакала.
-- Она убила вашего отца, -- слышался из-за самовара ее шепот, -- и стол вздрагивал, а посуда тревожно звенела.
-- Ох, Глафира Ивановна! Плакать рано-с, не о чем! -- сказал доктор, помешивая в стакане ложечкой. -- Дело поправимое... Рука будет брать, нога -- ходить, глаз -- смотреть... Не надо теряться. Надо больше покою и вам, и Платону Алексеичу... Больно уж вы с ним чувствительны. А позвольте спросить: как это наш подполковник Шамшурин живет совсем без ног, а? Не плачет. Живет. И еще какой развеселый! Получает пенсию и хвалит Господа...
-- Нам еще три года до пенсии, -- плаксиво ответила из-за самовара Глафира Ивановна, отирая платком слезы.
-- А у нас их двое, -- добавила она, сморкаясь.
-- И прекрасно: что двое: студент кончит и будет служить (только не по цензурной части!), а стрекоза подрастет, -- замуж выйдет. Будет отличный зять...
-- Хотя бы эти три года-то дотянуть как-нибудь! -- облегченно вздохнувши, сказала Глафира Ивановна, -- дослужил бы и вышел!.. Да нет, где уж? Платон Алексеич совсем изнемог... Проклятая газета! Всю жизнь она нам исковеркала. Как попал на эту должность, так и пошло все под гору да под гору... Каждый день ссоры, крик, жалобы, неприятности... Стал раздражительный, сон пропал, аппетиту не стало... Хандрит и всего боится, точно злодей какой, которого ищут, чтобы казнить... Право! Шальной все ходил последние дни. Точно не в себе человек... А потом...
Глафира Ивановна вынула носовой платок, приложила его к глазам и шепотом докончила:
-- А потом... это и случилось...
* * *