И я хочу вам рассказать, как все это случилось...
Платон Алексеич прожил всю жизнь тихо и скромно, как живут все чиновники средних окладов. Без крайностей нужды, но и без всяких достатков. Это была серенькая жизнь, с серенькими радостями и горестями, без сильных ощущений и без ярких впечатлений. Он был счастлив счастьем малознающего и недалекого человека; сердце у него было доброе, но оно никогда не билось особенно сильно и было целиком отдано семье. Горизонт духовных очей Платона Алексеича не раскрывался дальше губернского правления, где он служил сперва младшим, а потом -- старшим советником, да клуба с зелеными столами и винтом "по маленькой". Все шло ровно, гладко, и казалось, что жизнь катится по рельсам. Давались своевременно чины за выслугу лет, порадовал однажды Станислав 3-й степени, увеличивалась семья, -- увеличивался и оклад. Сын учился в гимназии не отменно, но и не скверно, переваливаясь из класса в класс, как бочонок, подталкиваемый ногою... Росла Ниночка, пела канарейка, к Пасхе давалась награда. Шли года, мелькали проворно осени и зимы, весны и лета. В свое время пришли болезни -- геморрой, в свое время заблестело темя, и морщинка за морщинкой ложились под глазами... Платон Алексеич дожил так до 58 лет. Для таких лет и своего чиновничьего положения, Платон Алексеич был достаточно бодр; другие, уже будучи младшими советниками, обыкновенно успевают высохнуть, как препараты, и превратиться в археологическую редкость. Он был, -- как говорила Глафира Ивановна, -- "еще мужчина в соку", и смотрел вперед без мысли о том, что путь его жизни недалек, и что скоро он придет на последний этап, где будет закупорен в тесный деревянный ящик для передачи по назначению...
Приехал в город новый губернатор. Не в пример прочим губернаторам, он нашел, что газета, о которой давно уже мечтали просвещенные горожане, будет полезна для Пошехонского края, -- и мечты осуществились. Город получил первый орган гласности, "Пошехонский Курьер"...
Вице-губернатор все ездил: зимой в Крым, а летом на Кавказ, а когда он никуда не ездил, то непременно хворал. Старший чиновник губернского правления должен был сделаться цензором, и Платон Алексеич сделался. Когда пришло разрешение открыть газету, то все ликовали и радовались и надеялись, что теперь пойдет какая-то новая жизнь, с чем и поздравляли друг друга. На главной улице появилась золоченая вывеска "Редакция Пошехонского Курьера". Началось, по обыкновению, с молебна, на который собралось очень много друзей гласности, и все очень усердно молились и подпевали "многая лета" сперва губернатору, а потом редактору, издателю и всем сотрудникам... Про Платона Алексеича забыли, хотя он был тут же, и это ему было обидно... Губернатор сказал речь. Речь была такая хорошая и эффектная, что все сильно аплодировали и чувствовали искреннюю признательность. Аплодировал и Платон Алексеич, хоть он делал это умеренно, за спиной отца диакона, и только двумя пальцами, потому что Бог знает, как еще на это взглянет губернатор... Подобных случаев в жизни Платона Алексеича не было. Губернатор говорил, что гласность -- великое дело, и что провинциальная печать имеет громадные заслуги перед обществом. Вообще, он так отменно отозвался об этом деле, что Платон Алексеич проникся полным уважением к "писателям", а особливо к Михаилу Ивановичу, редактору "Пошехонского Курьера". Когда губернатор высказал надежду на то, что и "Курьер" встанет в ряды именно тех органов, которые имеют заслуги, Платон Алексеич заметил, что губернатор остановил на нем, глаза. Он смутился и осмотрел свой костюм. Все было в порядке. Оказалось, что это -- недаром: губернатор вдруг обратился в сторону Платона Алексеича и сказал:
-- В заключение маленький post scriptum... У нас принято думать, что цензор -- враг гласности. Это, господа, только анахронизм, пережиток... Разумный цензор -- такой же друг гласности, как и все истинно просвещенные люди... Надеюсь, Платон Алексеич, что вы будете именно таким цензором, и что вас не будут называть гонителем.
-- Нет! Никогда, ваше превосходительство! -- сказал растерявшийся и вспотевший вдруг Платон Алексеич дрожащим голосом, и у него вдруг появилась на реснице слезинка. Он так захотел быть настоящим другом гласности, что душа его переполнилась каким-то непонятным порывом к чему-то такому, что было неясно, но похвально -- и слеза была результатом этой эмоции...
-- Будьте, господа, друзьями, идите рука об руку к свету истины, сторонясь тех крайностей, которые всюду и всегда только вредят делу, а такому делу как печатное слово -- в особенности, -- закончил губернатор, затем сделал общий поклон, вышел, сел на свою пару дышлом и уехал, оставив сильное впечатление своей просвещенностью и гуманностью во всех друзьях гласности.
Потом стали обедать, как это бывает всегда, когда у нас желают что-нибудь отпраздновать, вспомянуть или ознаменовать. Обедали оживленно, шумно и весело. Речи говорились одна другой гуманнее. Блюд было очень много, и казалось, что обед никогда не кончится. Платон Алексеич был предметом особого внимания со стороны представителей нарождающейся гласности и скоро забыл про то, что про него забыли, когда пели "многая лета". По одну сторону его сидел редактор, Михаил Иванович, а по другую -- издатель, просвещенный коммерсант, имеющий в городе образцовую бакалею. И оба они не давали Платону Алексеичу ни отдыха, ни срока, и все угощали разными настойками, винами и ликерами, которые называли в шутку по имени разных отделов своей газеты: простая водка называлась "передовая", коньяк -- "телеграммы", вина -- "иностранными известиями" и т. д.
-- Ну рюмочку последних известий, Платон Алексеич!
-- Не могу, почтеннейший Михаил Иванович! Голова кружится...