-- Я... что же я скажу?.. Я всегда... буду другом Михаила Иваныча и... гласности. И -- и... Господа!.. Давайте еще выпьем за Михаила Иваныча и... гласность!
-- Это все он бобы разводит! -- гудел Потрясовский. -- Ты нам скажи: прав поэт, слово не умрет? Ну скажи! Прямо, откровенно!
-- Не умрет, -- согласился Платон Алексеич и сел, потому что его давило к земле, и ноги казались свинцовыми.
А когда сказал "не умрет", то его схватили и при криках "ура" стали качать. И он чувствовал себя хорошо, словно у него за спиной выросли вдруг крылья, и он летает по воздуху и сладко дремлет под дуновением ветерка, так приятно ласкающего разгоряченное тело...
-- Спит, господа! -- сказал басом Потрясовский, когда Платона Алексеича перестали качать и хотели поставить на ноги...
-- Кладите его в корректорской на диване! -- распорядился издатель.
"Не умрет... не умрет, господа", -- шептал, не открывая глаз, Платон Алексеич, когда его клали на диван, а когда положили, -- то глубоко вздохнул и отбросил одну руку прочь.
На первых порах все шло благополучно. Платон Алексеич получил триста рублей "добавочных" и был в полном восторге от гласности...
-- Как раз нашему студенту, по 25-ти в месяц! -- говорил он и радовался, потому что теперь "Петька" может учиться в Москве спокойно, -- задержки в высылке денег не будет... Редактор с издателем оказались прекрасные люди. Они сделали визит Платону Алексеичу, а Платон Алексеич -- им. Мать редактора, Михаила Иваныча, познакомилась с Глафирой Ивановной, и они также остались довольны друг другом, потому что обе были скромные пожилые дамы, обе ходили в черных платьях и в одинаковых наколках на голове... У редактора имелась девочка, дочка покойного его брата, Любочка; она была одних лет с Ниночкой, и потому получилась еще одна связь между цензурой и гласностью... Сам Михаил Иваныч был человек очень мягкий и деликатный и внушал Платону Алексеичу полнейшее доверие, которое окончательно окрепло после того, как редактор сам предложил однажды:
-- А что, Платон Алексеич, не выкинуть ли нам эту чертовщину?