Жена долго рылась в "мелких" и, наконец, вы-давала Фене (сестре мужа) двугривенный на покупку водки.
-- Сейчас, братец, сбегаю, -- кротко говорила чахоточная девушка, в глазах которой всегда сохранялось выражение боязни за свою неуместность, опасение, что она в тягость родным...
Яков Иванович потирал руки, говорил, что у них сегодня что-то холодновато, как-то особенно горбился и присаживался к накрытому столу.
* * *
Сегодня во флигеле было совсем особенное настроение; со стороны можно было подумать, что здесь именинник, -- так величаво и торжественно чувствовали и вели себя обитатели.
Именинника однако не было, а дело заключалось в том, что Яков Иванович ушел сдавать экзамен, и все находились под впечатлением этого чрезвычайного события; хотя не все понимали, что такое это значило, но все чувствовали, что сегодня совершается нечто важное, долженствующее произвести коренной переворот в жизни семьи, что с этим переворотом связаны: повышение по службе и прибавка жалованья, давно желанный новый салоп, может быть, новая квартирка, побольше и почище этой и, вообще, много, очень много хорошего, что оставалось до сих пор только фантастическими замыслами...
Но Яков Иванович ушел в десять часов утра и запропал. Его ждали обедать, но стемнело уже, а его не было, и пришлось пообедать без отца. Якова Ивановича ждал прибор и не один прибор, а еще и водочка: жена понимала, что Яше трудно там, что он страшно устанет и захочет с устатку выпить; жена вспоминала и рассказывала, как Яша вскакивал ночью с постели, зажигал лампу и шелестел листочками книг...
-- Эк, как его, бедного морят там! -- восклицала она, нетерпеливо прислушиваясь, не стукнет ли защелкой сенная дверь.
Феня несколько раз выбегала с тою же целью за ворота на улицу, но тоже безрезультатно.
-- Нет. Пропал, -- говорила она, обивая о порог свои ноги, облепленные мягким февральским снегом.