-- Калигула!.. Отпирай, мать! -- пробасил за дверью пьяный голос.
-- Не кричи, Яша, нехорошо...
-- Колька спит?
-- Конечно, спит. Ему завтра -- в гимназию... И тебе ведь на службу!.. Как не совестно, Яша? Мы ждали-ждали...
-- Вот потому-то я и не приходил, что мне было совестно... Не понимаешь? Эх, бабы! Провалился я, мать, не выдержал... И наплевать, чёрт с ними, с разными там Калигулами да Каракаллами, чтобы им не на что было опохмелиться! Я и так проживу. Проживем, мать? А? -- бормотал Яков Иванович, стараясь снять пальто и будучи не в состоянии сделать это...
-- Ах, Господи!.. Дай сюда руку!.. Вот так!..
Сильно пошатываясь, Яков Иванович ввалился в полутемную комнату. Жена подняла фитиль лампы и, при свете её, увидала совершенно пьяное лицо мужа, с бессмысленными и оловянными глазами, всклокоченного и красного, и сердце её сжалось от страха, и вся она сделалась еще безответнее, молчаливее и печальнее, как-то постарела вдруг и осунулась...
Раза два-три в год Яков Иванович запивал основательно, и теперь лицо у него было именно такое, какое бывало при начале таких случаев; теперь этот запой был страшен по возможным последствиям, так как он не совпадал с неприсутственными днями Рождества или Пасхи, как случалось ранее, и потому мог повлечь за собою потерю Яковом Ивановичем места...
-- Ах, мать! Никак и водочки приготовила? Умница, люблю за это! Вот я хвачу с горя и лягу... И всех этих Калигул забуду, -- заговорил Яков Иванович, увидевши на столе бутылочку и рюмку.
-- Не пей, Яша! Ты уже довольно выпил. Завтра идти на службу... Репутацию потеряешь...