-- Тяжело на душе что-то, -- пожаловался дорогой Яков Иванович: -- выпить поэтому простительно.
-- Еще бы! Двадцатое было давно, и до двадцатого далеко... Самое двусмысленное положение, -- игриво заметил Иванов.
-- У меня по другой причине, -- грустно сказал Яков Иванович, которому захотелось вдруг поделиться с кем-нибудь своим горем, и хотя спутник не поинтересовался, по какой именно причине тяжело на душе у Якова Ивановича, но тот пояснил:
-- Не выдержал я экзамен-то. Спутали живодеры! Разве у них есть к людям жалость? Никакой!.. Да! Теперь, значит, бесконечное томление... Нужда и брань, ссоры и всякая пакость... И Кольке плохо... Всякая кляуза, сосущая человека, как пиявка... Хотели двинуть, а теперь все пропало... -- говорил Яков Иванович упавшим тоном, и блин его фуражки снова трясся над глазами, и вся фигура его опять как-то обвисла и съёжилась...
-- Подумать только, -- тихо и печально говорил он, -- что такое, например, Калигула и прочее?.. На кой мне чёрт? а между тем вся карьера разбита окончательно...
-- Наплевать, Яша! -- весело произнес Иванов.
* * *
На окраине города, на грязном дворе, в покривившемся деревянном флигельке, из окон которого открывался печальный вид на помойную яму, с кучами загрязнённого всякими отбросами снега вокруг, в двух небольших комнатках и кухне проживало семейство чиновника Якова Ивановича Козырева. Это проживание было похоже на оборонительную войну.
Старуха-мать, с сильным кашлем и шёпотом молитв; болезненная жена, олицетворение печали и жалобы, с постоянным упреком и страхом в оттененных синевою глазах; мальчик-гимназист в коротеньких брючках и стоптанных ботинках, с худым, серьезным не по возрасту личиком, долбящий в уголку латинские слова; сам Яков Иванович, изучающий с тоской историю Иловайского; сестра Якова Ивановича, чахоточная девушка, из сил выбивающаяся, чтобы как-нибудь облегчить тяготы родных, таскающая с реки воду, собирающая на постройках щепки; плачущие больные дети, -- все вместе они производили впечатление чего-то барахтающегося и бессильно и медленно гибнущего в неравном бою с людскими несправедливостями, напастями и хронической нуждой... И тем резче бросалась в глаза эта нужда, чем сильнее женщины семьи старались прикрыть ее своими незамысловатыми средствами: какой-нибудь белой скатертью с дырочками и не отстирывающимися ржавыми пятнами, дешевенькой ситцевой занавесочкой, старомодной шляпкою, зонтиком без ручки и худыми перчатками... Все эти средства только еще более оттеняли убожество, стыдливо прикрывающее от посторонних людей свои дыры и лохмотья.
-- Погодите, получу регистратора, -- поправимся! -- ободрял себя и близких людей Яков Иванович каждое двадцатое число, когда от тридцати рублей получаемого им жалованья, за уплатою долгов в лавочку, ближайший кабачок и за погашением "внутренних займов", сделанных в течение месяца у своих сослуживцев, оставалось рублей 18-20, из которых 8 рублей следовало отдать за квартиру, рубля на два купить дров, а на остальные 8-10 рублей кормиться, одеваться, обуваться, освещаться, одним словом, проживать всем обитателям флигеля.