-- Теперь ваша очередь рассказывать.
-- Я вам -- что-нибудь из охотничьих приключений...
-- Врать, значит, будете?.. Знаем мы вас, охотников!..
-- А почему охотники врут? -- Избыток красочной фантазии! Всякий охотник, кроме, разумеется, промыслового, -- прежде всего поэт. А поэзия исстари считается божественной. А потому и вранье охотника, господа, имеет не только свою прелесть, но и оправдание...
-- Хорошо, хорошо. Рассказывайте!
-- Так вот, слушайте!.. Дело было давно, когда все мы были молоды. Юность, господа, сама по себе -- сказка, Шехеразада нашей жизни, а потому в моем рассказе будет действовать колдунья. Постарайтесь помолодеть с помощью своих собственных воспоминаний из далеких дней юности, и тогда вы поверите и мне, охотнику!
Я только что созрел, то есть окончил курс гимназических наук. Каникулы такого юноши -- между гимназией и университетом -- совершенно исключительны по самочувствию: точно повис между небом и землею! Все школьные страхи отпали, никаких забот на плечах нет, впереди -- безграничные горизонты в туманную даль... Нет людей счастливее "созревших гимназистов"! Так вот в такую пору и случилось все это. Отпраздновали окончание гимназии и стали разъезжаться в разные стороны. Я попал в глухое местечко Нижегородской губернии, на один из притоков Волги. Леса, камышовые озера и ерики [Ерик -- часть покинутого русла реки, куда весной заливается вода; глухой, непроточный рукав реки. Также узкий, глубокий пролив из реки в озеро]; река, как коридор из берез, ив и черемухи, со стеклянным полом, отражающим небеса, деревья, облака; луга, похожие на ковры из ярко-пунцовых, желтых, белых и синих пятен гвоздики, ромашек, лютиков, колокольчиков... И радостный гомон с раннего утра до глубокой ночи. Рано поутру -- печальные жалобы кукушки, потом хор пернатой мелкоты, жужжание мушек и букашек, трескотня кузнечиков, шелковые шорохи нарядных стрекоз. А как начнет румяниться вечерней зорькой небо -- запоют опять кукушки, лягушки, соловьи, заиграет жук на контрабасе, комар -- на флейте, выпь -- на барабане, а там -- трескотня коростелей. Одним словом -- хор всякой твари с восхода солнца до глубокой ночи славословит Имя Господне, пока где-нибудь, около жилья, не пропоет петух. Тогда хор музыкантов затихает от ужасного воспоминания об Иудином предательстве, как ребенок заплачет сова, а под предрассветным дуновением ветерка начинает шептаться осина...
Не спится в молодости в такие ночи! Все ждешь чуда. Все полно тайны: и прячущаяся в позлащенных тучках луна, которая словно катится и купается в снеговых горах, облитых солнечным сиянием, и страстные призывы соловья, и неугомонное кваканье лягушек, и все шорохи в траве, все вздохи земли и воды... "Боже, как прекрасен мир Твой!" -- шепчет изумленная душа и от восторга и радости не находит успокоения. Зато уж если заснешь где-нибудь на воле: в саду на лавочке или в сене на сеновале, -- так тебя и пушками не разбудишь! Переутомишься от восторгов, радостей и томлений -- и спишь, как безгрешный младенец, отвалившийся от груди матери...
Это лето мы проводили втроем: я, Евтихий Пирамидов и Володя Лубянский. Последний гимназический год мы сидели на одной парте и, сдружившись, решили не расставаться и летом: провести его у Володи Лубянского, отец которого служил лесничим и жил в лесу. Все мы были страстные охотники и потому лучшего выбора и сделать не могли: леса, реки, озера, луга -- все в нашем полном распоряжении. Коноводом был у нас старший по годам, с большим опозданием "созревший" Евтихий Пирамидов, сын диакона, сухой, долговязый и бывалый парнюга, просвещавший нас по той части знаний, которая не преподается в гимназиях. У него была старая наследственная одностволка и была своя собака, помесь водолаза с гончей, которой он гордился:
-- Кобель высшей дрессировки!