Впереди шла старуха, за ней -- дочь. Мы насторожились. Скажу прямо: ждали взволнованно, с некоторым трепетом. И вот наконец увидели саму колдунью!.. Прежде всего бросилась в глаза молодцеватая фигура женщины и ее богатырская грудь. В красном повойнике [русский головной убор замужней женщины. Его носят по будням], в синем сарафане, подоткнутом, чтобы не мешал. В мужских сапогах. Вся в муке! Трудно сказать, красива или нет. Мучная пыль густо обволокла лицо, и только глаза, серые, миндалевидные, резко обрисовывались и сверкали янтарным кошачьим блеском. Странные глаза!.. Поклонилась, отерла рукавом мучную пыль с лица и сразу преобразилась... Сказочное превращение: сразу помолодела, похорошела, улыбнулась румяными толстыми губами и, сверкая зубами, заговорила с хохлацким напевом:
-- Бувайте здоровеньки! Малесенько повремените -- отпущу хлопца и до вас! Мамо! Угостите чи кваском, чи молочком, а после самовар я наставлю...
Здоровая, молодая, сильная и красивая. Останавливают внимание рот и глаза: чересчур замысловаты для деревенской бабы! Улыбка тоже особенная: тянет к губам, дразнит зубами, рождает беспокойство, смущает душу. Володя покраснел от этой улыбки до ушей. Старуха вышла на погребницу [то же, что погреб. Или сруб и крыша над погребом] за молоком, Федя подмигнул нам и спросил:
-- Ну как? Бабеночка невредная?
-- Да ничего себе... -- довольно равнодушно протянул Евтихий. -- Бывают и получше...
Я заступился:
-- Хорошая женщина. Конечно, не красавица, а все-таки...
-- Понравилась тебе? Опасайся! Попомни мое слово!
-- Улыбка у ней очень приятная...
-- Ну вот! Готов! Вот этой улыбкой-то она и привораживает нашего брата. Раскроет рот-то -- на, целуй. Вот оно и того... А зубы видел? Два есть востренькие. Опасайся, если поцелует... Кровью изойдешь! Высохнешь!