-- Пусть их плывут! Мы с берега. Оно спокойнее... Плывите!
Мы отплыли. Остальные поплелись по берегу. Я с ружьем сидел на дне ботника, Глафира осталась на корме. Тихо плыла лодочка, шурша встречными камышами, и за кормой сверкала серебристая дорожка. Быстро падали сумерки, сгущавшиеся от стелющихся над прудом туманов. Заплыли в заросшую высокими камышами заводь, и Глафира перестала работать веслом.
-- Барин! Забыла, как вас звать-то... -- спрашивает шепотом.
-- Сергеем Николаевичем.
-- Сергей Миколаич! Теперь глядите хорошенько: тут где-нибудь сидят, в камышах. Должны сейчас вылететь...
Я насторожился. Пристально всматриваюсь в камыши, в росянку [речной цветок "Царевы очи"] и лилии, рука сжимает приклад ружья, палец -- на собачке. Я готов! Глафира едва пошевеливает веслом, и лодочка чуть ползет, крадется бесшумно. Тишина изумительная. Только под веслом нет-нет да и булькнет, как стеклянный колокольчик, вода.
-- Видите? -- задыхающимся шепотом спрашивает Глафира.
-- Не вижу...
-- Правее-то глядите! Правее!
Напрягаю зрение изо всех сил -- и все-таки не вижу. А на корме снова шепот: