Лошадка!.. Маленькая, дешевенькая, из папье-маше, с грубо намазанным убором шлеи, с острыми, как у кошки, ушами не на том месте, где растут уши у лошади, с одними передними ногами и с длиннейшею палкою вместо хвоста, -- как памятна мне эта игрушка, предназначаемая обыкновенно для детей бедных родителей!.. Она, эта бедная лошадка, вместо предполагаемой радости, принесла мне столько горя, столько нравственных мук и жгучих слез, оскорбления! Всякий раз, когда я пред рождественскими праздниками прохожу мимо игрушечных магазинов, в окнах которых столько заманчивых для детского взора безделушек, елочных бонбоньерок [Бонбоньерка -- маленькая коробочка для конфет или других сластей.], блестящих звезд, -- я до сих пор вспоминаю дешевенькую лошадку из папье-маше, о которой хочу рассказать вам.
Мы жили тогда в захолустном уездном городке, где отец мой служил акцизным чиновником [Акцизный чиновник -- мелкий служащий, следящий за взиманием налогов на предметы внутреннего потребления.]. Помню, мне казалось тогда, что мой папаша -- очень важный человек в городе: когда мы шли с ним по улице, будочники [Будочник -- полицейский нижний чин, несущий службу в постройке, защищающей от непогоды (будке).] отдавали нам честь, а папаша только махал рукою; его называли "вашим высокоблагородием", и он сильно кричал на приходивших к нему просителей и говорил, что не оставит во рту трех зубов, или что даст по морде, что не два, а три глаза вылезут на лоб... Все это убеждало меня в могуществе отца, и я гордился этим и важничал по-детски... В действительности мой отец был далеко не важной персоной: всего -- акцизный надсмотрщик!..
Моим уличным приятелем был Яшка, сын дьячка, жившего по соседству с нами, и поэтому Яшке я всегда давал понять, с кем он имеет дело.
-- Мой папаша твоего папашу может казнить и... трех зубов у него не оставит! -- кричал я, когда, играя на дворе, мы ссорились с Яшкой.
На Яшку эта ужасная угроза, впрочем, не действовала, тем более что он находил поддержку в своем родителе.
-- Я вас обоих с папашей в свой карман положу! -- ответил однажды дьячок на мою угрозу Яшке, наблюдая через низкий разделявший наши дворы забор за нашей ссорою.
-- А не положишь! -- ответил я дьячку, пораженный таким аргументом.
-- Что-о? У-у-у!! Вот я сейчас...
Дьячок так страшно закричал это "у-у", что я на всякий случай поспешил оградить себя от опасности: убежал на черное крыльцо, притворил за собою дверь и смотрел в щелочку, не лезет ли дьячок через забор, чтобы поймать меня и запрятать в свой карман. Обстоятельство это, впрочем, не подорвало в моих глазах авторитета и могущества папаши, так как сам дьячок скоро упал в моем мнении: когда он пришел поздравить отца с ангелом, такой приглаженный и припомаженный, с тонкой, торчавшей позади, как хвостик, косичкой, -- я стоял за дверями и смотрел, не положит ли дьячок в карман папашу. Дьячок отдал отцу просфору, низко-низко кланялся, говорил тихо, склонял к папаше голову и спрашивал "как-с?" так пугливо... Отсюда было очевидно, что дьячок только храбрился, когда говорил о своем кармане. Я решил выйти из засады и повести дело напрямик.
-- Ты говорил, что можешь папашу в карман положить... Ну, положи! -- сказал я, выйдя в зал и остановившись перед смущенным дьячком в вызывающей позе.